— Но вы же друзья, все четверо?
Он снова кивнул.
— Тогда представь себе, что ты разговариваешь с Дроттом и Рохом. Ты должен говорить как можно лучше, а не выпендриваться, как мог бы сделать, если бы разговаривал с Эатой.
— Понимаю. — Он по-прежнему был в затруднении.
— Если мы не писали какую-то часть нашей книги, о событиях которой Крапива знала гораздо больше меня, я писал первым.
— Словно вы разговаривали?
— В точности. Когда у нее было время, Крапива читала то, что я написал, исправляла мою орфографию и грамматику — она лучше справляется и с тем, и с другим — и добавляла свои собственные отрывки. Еще позже я вновь переписывал, включая то, что она вставила в наш текст, и, возможно, добавляя несколько собственных мыслей. После этого она делала точную копию, и мы считали, что этот раздел завершен.
— Взгляни на это! — Его перо ткнулось в заглавную букву «Т». — Если бы ее написал мастер Палемон, она была бы прекрасна.
— Оставь красоту своим словам. Если твои буквы можно прочитать, они уже достаточно красивы.
— Ты сказал, что твоя жена переписывала все, что ты написал.
— Да, но это было самое малое из того, что она делала. Иногда нам приходилось воображать себе действия и разговоры. У нее это очень хорошо получается. В сотне случаев она освежала мою память в важных моментах. Хотя это правда, что у нее почерк лучше, чем у меня, это было гораздо менее важно.
— Я никогда не забываю. Я не понимаю, как кто-то может.
— Тебе повезло, — сказал я ему, — и у тебя будет большое преимущество, когда ты начнешь писать собственную книгу.
Он покачал головой:
— Не начну, пока не найду писца, чтобы мои записи выглядели лучше.
— У тебя он будет? — Когда я смотрел только на его лохмотья, мне трудно было в это поверить, но когда я поднял глаза на его узкое, напряженное лицо, поверить стало легко.
— Когда я стану мастером. Мастер Гюрло заставляет мастера Палемона писать для него, по большей части. Но мастер Мальрубий заставлял писца приходить и помогать ему дважды в неделю. Они должны это сделать, если мы им скажем. Они нас боятся.
— Вполне понятно. — Я в последний раз оглядел свою маленькую камеру, сознавая, что скоро покину ее, и уже немного тоскуя; это было пристанище покоя и молитвы.
— Ты не боишься.
— Ты уверен? Возможно, я втайне испытываю ужас.
Он упрямо покачал головой, в точности, как Сухожилие:
— Я повидал много узников. Ты совсем не боишься.
— Потому что на самом деле меня здесь нет.
— Этот судья боится.
— Видишь ли, он не знает. — Я постарался не улыбаться. — Или, даже если он знает, может бояться, что мы с дочерью оставим его здесь. И мы могли бы.
— Она ведьма, не так ли?
Насколько я помню, я ничего не ответил.
— Что ты скажешь, если мы нанесем ему визит? Ты не покажешь мне, куда его поместили?
Минуту или две он размышлял, взявшись за подбородок:
— Мне не следовало бы тебя выпускать…
— Я не попрошу тебя об этом. Я сам себя выпущу.
— Если кто-нибудь из подмастерьев увидит тебя, это будет плохо. — Он все еще раздумывал. — Только в этой черной мантии он мог бы принять тебя за одного из нас, если бы не увидел твоего лица.
— Было бы лучше, если бы у меня был капюшон, не так ли? — Я сделал его себе, подражая подмастерьям, которых видел, и добавил украшения, которые носил мастер Гюрло, думая, что моя седая борода и волосы заслуживают их. — Как ты думаешь, это подойдет?
— Чернее. — (Он, несомненно, был храбрым молодым человеком.) — Наши — цвета сажи. Чернее черного.
Я сделал все, что мог.
— Возможно, я смогу достать тебе меч. Хочешь, я попробую?
Я сделал меч, подобный тому, что видел в руках их подмастерьев, с двуручной рукоятью и длинным прямым лезвием.
— Можно я подержу его минутку? Он настоящий?
— Конечно, можешь. — Я отдал ему меч. — Нет, не настоящий.
— Он кажется тяжелым. — Держать его в руках явно доставляло ему удовольствие.
— Это меч моего старого друга Хряка, насколько я помню. Не мог бы ты нести его для меня? Боюсь, я уже не молод.
— Мы этого не делаем.
Мы вышли, я сквозь дверь, а он через дверной проем.
Сегодня утром я отправился в город, намереваясь сделать доклад, просидел до полудня в приемной Кречета и вернулся сюда. Завтра я собираюсь сначала пойти к Кабачку — или, по крайней мере, в дом, который принадлежал ему. Я не сомневаюсь, что он мертв; Копыто никогда бы не солгал мне в этом вопросе. Но пока я сидел и думал, мне пришло в голову, что Кабачок, возможно, оставил для меня сообщение. Это, конечно, стоит выяснить. И это не будет более бесполезной тратой времени, чем сегодняшнее ожидание.