— Я не понимаю. — Она казалась искренне озадаченной.
— У вас есть трость для хождения. Предположим, что она может идти сама по себе, и что она решила уйти от вас.
Она рассмеялась, и я понял, что привлекло к ней внимание Кабачка много лет назад; она смеялась не для того, чтобы произвести впечатление, как это почти всегда делают женщины, а как ребенок или мужчина.
— Видите ли, — сказал я, — если бы Внешний сделал трость, то это была бы настолько хорошая трость, что она могла бы ходить. — Я поднял посох, который вырезал для меня Кугино. — Но если бы она предпочла уйти от него, вместо того чтобы подойти к нему, когда он ее позовет, то это была бы уже не трость для хождения, а ходячая палка. И когда кто-нибудь, присматривая за костром, увидел бы, как она проходит мимо, он сломал бы ее и бросил на угли.
Она изучающе смотрела на меня, жуя свой сэндвич, и я добавил:
— Я сам уходил от него много раз; он всегда приходил за мной, и я надеюсь, что всегда будет приходить.
— Она будет тростью только тогда, когда я хожу с ней. — Она подняла свою толстую черную палку. — Именно это вы и имеете в виду, не так ли?
— Именно.
Стряхнув крошки с рук, она взяла карты и бросила их мне на колени:
— Это для вас.
— Они мне не нужны, как я уже говорил.
— Может быть, понадобятся. — Ее правая ладонь почесала левую, жест, который я не понял (и не понимаю).
— Не лучше ли подождать, пока вы не удостоверитесь, что я тот, за кого себя выдаю?
— Рог, человек, которого Кабачок послал за Шелком.
— Да. Точно.
Она покачала головой:
— Проверка нужна ради вещей, оставленных вам Кабачком. Это мое, и я хочу, чтобы оно было у вас. Он сказал, зачем ему понадобился Шелк?
— Конечно. Здесь было много беспорядка, много беззакония. Кабачок и некоторые другие пытались создать правительство, но они не могли договориться о кальде, и большинство чувствовало, что, если бы они его выбрали, горожане не приняли бы его. Однако они приняли бы Шелка, и те пятеро, что встречались со мной, тоже согласились принять его.
— Он нам больше не нужен. — Голос Перец был полон горечи. — У нас есть Кречет.
— Раз я не сумел привезти Шелка, значит, все к лучшему.
Она ничего не ответила, глядя на меня поверх своего бокала.
— Вы думаете, что он убил Кабачка, не так ли?
— Я этого не говорила и не скажу.
— Но вы так думаете. — Я заколебался, подбирая слова, которые сделали бы сказанное мною терпимым, если не приемлемым. — Я этого не знаю. Я вернулся сюда всего несколько дней назад.
Она кивнула.
— Давайте предположим, однако, что я знаю — знаю без всяких сомнений, — что Кабачок, который сражался рядом со мной в туннелях и делал все возможное, чтобы помочь мне выполнить поручение, которое он мне дал, был убит, и что его убийца — новый кальде. — Я положил на поднос карты, которые она мне дала. — Даже зная это, я должен был бы подумать о том, что случится с городом, если его лишат власти и будут судить. Опрокинуть гору трудно — я думаю, вы согласитесь с этим. Но легче опрокинуть гору, чем заменить ее.
Когда она не ответила, я сказал:
— Я возвращаю вам ваши карты. С моей стороны было бы неправильно оставить их себе.
Мальчик Ласка вернулся и сообщил, что Теленок не может прийти, но дал ему записку. Перец сломала печать, развернула записку и дважды перечитала ее. Я спросил, могу ли я тоже прочесть ее, поскольку она касается меня.
Она покачала головой, пошла с запиской к шкафу и заперла ее в ящик:
— Здесь написано, что вы тот, за кого я вас принимала, Рог. Только там есть кое-что личное, и я не хочу, чтобы кто-то еще это видел, если только Теленок не скажет, что это можно. Вы надеялись, что Кабачок оставил вам письмо или что-то в этом роде?
— Да. Так ли это?
— Нет. Или, во всяком случае, я его не нашла. Но кое-что он вам все-таки оставил. Лодку.
Должно быть, на моем лице отразилось удивление.
— Наверное, он хотел вам что-то подарить. Возможно, он думал, что лодка мне не понадобится, и я просто продам ее. Я бы так и поступила, если бы в списке не было написано, что ее нужно сохранить для вас. Я мало что о них знаю.
Мы медленно пошли под холодным солнцем к гавани, чтобы увидеть лодку — я, она, ее внук и еще один мальчик того же возраста. На корме лодки виднелось ее имя — «Водяная Лилия». Это болезненно напоминает мне, что «Лилия» было именем дочери Языка, которая была убита во время моего отсутствия; я переименую ее и назову «Морская Крапива». Это йол (я никогда раньше не плавал на таком) с высокой мачтой впереди и маленькой на корме.
— Вы думаете, что справитесь с ней в одиночку? — спросила Перец. — От меня будет мало толку.