— Да, Рог. Да, помню. Мой муж считал его самым умным био витка.
Я слишком долго был вдали от нее, чтобы понять, улыбается она или хмурится.
— Но в основном в ней рассказывается о патере Шелке, — продолжал я. — Я пытался показать, каким хорошим и мудрым он был, как иногда ошибался, но никогда не был слишком горд, чтобы не признать, что он ошибался. А главное, как он никогда не сдавался, как продолжал работать ради мира с Аюнтамьенто и мира с Тривигаунтом, как бы плохо ни складывались дела и каким бы невозможным ни казался мир. Я считал, что такая книга поможет всем, кто ее прочтет, не только сейчас или в следующем году, но и еще долго после того, как мы с Крапивой уйдем. Крапива тоже так думала и хотела помочь создать подарок, который мы могли бы подарить детям наших детей и их детям.
Рука майтеры потянулась ко мне:
— Ты — хороший мальчик, Рог. Слишком живой и любящий озорничать, но добрый сердцем. Я всегда так говорила, даже когда мне приходилось пороть тебя.
Я поблагодарил ее:
— Но есть еще кое-что, майтера. Я чувствовал, что он заслужил это, заслужил книгу, рассказывающую всем, что он сделал, и я был уверен, что, если не запишу все, что я знал о нем, никто не запишет.
— Он заслужил твою дань уважения, дорогой, — сказала майтера, и Мукор добавила: — Да.
— Вот я и попытался. Это была большая работа для меня и еще бо́льшая для Крапивы, потому что она должна была копировать то, что я написал, снова и снова. Но когда мы закончили и я прочитал книгу так, как это сделал бы кто-то, кто не знал его, я понял, что не отдал ему должное, что он был больше, чем я смог показать. С тех пор как книгу начали читать, люди говорили нам, что мы преувеличили, что он не мог быть таким великим и хорошим человеком, каким мы показали его. Мы всегда знали, что правда на нашей стороне.
Майтера Мрамор фыркнула. Она унаследовала это фырканье от умершей майтеры Роза — выразительное выражение скептицизма и презрения:
— Ты считаешь, что должен пойти, потому что люди никогда не узнали бы о молодом патере Шелке, если бы ты и та девица не написали о нем.
— Да, считаю.
— Именно так я обычно обращалась с Мэгги, нашей служанкой. Каждый раз, когда она оказывала мне какую-нибудь маленькую услугу, я делала это ее работой и добавляла к ее обязанностям. О, я знала, что это было мерзко, но все равно это делала.
Надеясь опять вернуть ее, я спросил:
— Неужели, майтера Мрамор?
Она кивнула, и что-то в движении ее головы подсказало мне, что мои слова одобрила майтера Роза:
— Я говорила себе, что если она настолько глупа, что позволяет мне обращаться с ней таким образом, то она заслужила все, что получила. Я тоже была права. Палка о двух концах... Рог?
— Да, майтера. Я все еще здесь. Что?
— Ты больше ничем не обязан моей внучке и мне. Ты был очень, очень щедр с нами, и единственная помощь, которую моя внучка смогла тебе оказать, — это сказать, что ты должен помочь себе сам. Теперь мне нужно попросить тебя еще об одной услуге, которую я хочу почти так же сильно, как и новый глаз...
— Я добуду два, если смогу, майтера.
— Ты все равно собираешься ехать? Несмотря на то, что сказал патера Шелк?
Конечно, потому что был должен. Я уклончиво ответил, что на Витке длинного солнца есть много других вещей, которые нужны в Новом Вайроне.
— Мы должны быть реалистами, Рог. Ты реалист?
Я сказал, что старался быть им.
— Возможно, ты не сможешь найти для меня новый глаз, не говоря уже о двух. Я... я понимаю это. И ты тоже, я уверена.
Я кивнул и сказал:
— Я также понимаю, что, поскольку именно мы рассказали всем о Шелке, я должен вернуться за ним, когда он так нужен здесь. Добравшись до Нового Вайрона, я попросил у Кабачка копию одного письма, которое он мне показал. Вы помните Кабачка, майтера?
Ее старушечьи пальцы разгладили грязную черную юбку на тонких металлических бедрах:
— Я ходила в его лавку два раза в неделю.
— Он неплохой человек, майтера. На самом деле он очень хороший человек, судя по сегодняшним людям Нового Вайрона. Он стал моим хорошим и щедрым другом с тех пор, как я согласился вернуться за Шелком. Но когда его клерк пришел переписать это письмо, на нем была цепочка.
Она ничего не сказала, и я испугался, что она не поняла меня:
— Я не имею в виду драгоценности, золотую или серебряную цепочку на шее. Его руки были скованы цепями. На каждом запястье были железные браслеты, а между ними — цепь.
Она ничего не ответила. Как и Мукор.
— Они делают эти цепи достаточно короткими, чтобы человек, носящий их, не мог правильно стрелять из карабина. Он не может сдвинуть затвор, чтобы вставить новый патрон в патронник, не отпустив часть, которую держит его правая рука.