А потом мы отправились спать. Бэбби должен был присматривать за Джугану-инхуму и за нашей лодкой, пока нас не будет; а Отец привязал веревку к шее Джугану и к своему запястью. Я сказал, что если мы будем спать, а Джугану нет, то он будет сосать у нас кровь, пока мы не умрем, если мы не проснемся, и никакая веревка не поможет. Но Отец сказал, что он не сможет, и Джугану поклялся, что не сделает этого.
Мы пошли в каюту, и Отец велел мне лечь и закрыть глаза. Я так и сделал, но как только услышал, что он и Джугану тоже легли, и потом стук — он положил свой посох, — то сел. Он лежал на своей койке, а рядом с ним на полу лежал Джугану. Я вспомнил, что меч, который он называл азотом, вероятно, был у него под туникой, и, если Джугану достанет его, он убьет нас обоих. Я никогда не видел, чтобы он использовал его, но он рассказывал мне, на что азот способен, и Шкура тоже. Я отнес его на палубу и спрятал. Не то чтобы я боялся идти в Виток красного солнца, но очень нервничал из-за этого. Больше я ничего не могу объяснить.
Бэбби был на палубе и смотрел на меня своими маленькими свирепыми глазками так, словно говорил, что я должен спать в каюте. Я никогда не знал точно, как много понимает Бэбби, но он понимает очень многое. Я знаю, что можно было попросить его принести почти все, кроме еды, и он пойдет за этим, если захочет. Отцу он приносил даже еду, но не делал этого ни для Шкуры, ни для меня. Бэбби ушел, кажется, в лес на материке, но Вадсиг говорит, что на Скалу Ведьм.
То, что произошло дальше, трудно объяснить, но я постараюсь сделать это лучше, чем Шкура и другие.
Я совсем не чувствовал себя спящим. (Шкура говорит, что для него это было все равно что заснуть, но не для меня.) Самое близкое (из того, что я делал) — словно я смотрел сквозь кольцо Отца, но и это тоже не совсем так. Все вокруг начало меняться. Наша лодка стала водой, а Бэбби — волосатым мужчиной с толстыми руками и очень большими плечами, в очках и с парой глаз Бэбби (маленьких). Птица стала птицей, спящей на верхушке бизань-мачты, спрятав голову под крыло, и появилась еще одна птица, слишком жирная, чтобы летать, но все равно летающая вокруг. Я все время моргал и моргал, пытаясь сморгнуть видения прочь; но они становились все более реальными.
Мне казалось, что я должен за что-то держаться, и я старался держаться за небо. Понятия не имею, почему я выбрал именно его, но мне показалось, что оно не меняется; я пытался держаться за что-то другое, но все остальное менялось, за исключением неба и воды.
Поэтому я старался держаться за небо, прекрасное небо Синей с маленькими точками облаков вокруг и высокими тонкими облаками далеко позади них. Как раз в тот момент, когда я подумал, что оно у меня есть и Отец не сможет его забрать, оно потемнело, и я подумал: «Берегись, надвигается большой шторм!» Но это был не шторм, а звезды, которые втягивали дневной свет. Потом лодка слегка закачалась подо мной, и я понял, что это не наша лодка.
У этой было четыре мачты, и ее нос и корма были выше — гораздо выше — чем середина; но даже середина была примерно на пять или шесть кубитов выше воды. Я слышал о лодках с тремя мачтами, но никогда не слышал о таких больших. Она была так велика, что перед грот-мачтой лежала лодка размером с нашу, перевернутая вверх дном. Ею управляли с помощью штурвала вместо румпеля, и человек за штурвалом смотрел на нас так, как будто его глаза вот-вот выкатятся из орбит, и кричал: «Капитан!»
Примерно в это время к его ногам приземлилась птица Отца, жирная птица, доходившая ему до пояса. Самое удивительное в Отце... я знаю, что Шкура говорил об этом, но я тоже хочу сказать, словно что-то изменю. Он стал больше похож на нашего отца, не в точности, но больше, чем на Синей. Он стал ниже и толще, и в его волосах появилось что-то черное. Его лицо больше походило на отцовское, а глаза больше не были цвета неба.
С ним был человек, которого я никогда раньше не видел, человек с желтыми волосами и большим ястребиным носом. Его глаза тоже не были цвета неба. Я видел зимой лед, который приобретал такой же цвет, когда на него падал солнечный свет — большие куски льда, плавающие в море. Этот человек посмотрел на свои руки, потом наклонился, ощупал колени и довольно сильно ударил одно из них кулаком. Он сказал отцу:
— Я бы никогда не стал так делать!
Отец сказал:
— И все же ты такой и есть. Попытайся запомнить.
Примерно в это время прибежал капитан. Он выглядел хитрым, и у него был большой изогнутый меч, висящий на самом широком поясе, который я когда-либо видел; лезвие, должно быть, было шире моей руки. Он говорил так, что я с трудом его понимал.