Представь себе, что один из Исчезнувших людей приобрел большую благосклонность одного из богов своего народа, тех богов, которые, как мы говорим, тоже исчезли. Или, по крайней мере, кого мы считаем исчезнувшими. Этот бог, предположим, предложил своему верующему выбрать великий дар — но только один. Шелк, я полагаю, мог бы сказать, что этот верующий на самом деле не был любимцем бога, а просто думал, что он был. Много раз наши собственные боги, боги Витка длинного солнца, наказывали тех, кого они ненавидели, богатством, властью и славой, которые уничтожали их.
Получив такое предложение, такой дар, не мог ли этот человек из Исчезнувших людей выбрать вечную жизнь? У бессмертных богов она есть, или так говорят. Учитывая избранный им дар, он, возможно, веками наслаждался едой, женщинами, прекрасными днями и, короче говоря, всем, что ему нравилось. Возможно, ему все это наконец надоело. А может быть, он просто обнаружил, что, хотя сам он не может умереть, раса, давшая ему жизнь, с каждым годом сокращается. Или, возможно, в конце концов он просто решил жить с богиней, которая благоволила ему. В любом случае, он должен был броситься в море.
Все это лишь предположения. Без сомнения, я сделал себя посмешищем даже для тех, кто мне верит. Помни, пожалуйста, что те, кто мне верит, сами не посмешище, а я видел то, что видел.
Шторм пришел с северо-востока, насколько я мог судить. Он унес нас в открытое море, довольно далеко на юг от того места, где напал на нас, насколько я смог судить по звездам следующей ночью. Мы не знали, как далеко на запад он нас занес, но плыли на западо-северо-запад, надеясь каждый день увидеть землю.
Нам постоянно не хватало воды, хотя Саргасс пила очень мало. Мы ловили дождь, который нам посылали добрые боги, спуская грот и устанавливая его таким образом, чтобы поймать побольше воды и направить ее (как только парус становился достаточно влажным и очищался от соли) в наши бутылки. В хорошую погоду, когда ветра почти — или совсем — не было, мы втроем плавали рядом с баркасом. Я обнаружил, без особого удивления, что Бэбби плавает лучше, чем я; но я также обнаружил, с большим удивлением, что Саргасс плавает гораздо лучше, чем Бэбби. Она могла оставаться под водой так долго, что это приводило меня в ужас, хотя, когда она поняла, что я одновременно встревожен и удивлен, она притворилась, что не может. Однажды ночью, когда я поцеловал ее, мои губы обнаружили ее жаберные щели, три, рядом друг с другом и ближе к задней части шеи, чем я мог себе представить. Я не задавал ей никаких вопросов ни тогда, ни позже.
Сначала она ничего не говорила о богине, которую называла Матерью. По прошествии почти недели я случайно упомянул Синель, сказав, что, хотя она ничего не знала о лодках, она прекрасно понимала Плотву, когда ею овладела Сцилла. Саргасс сразу же ухватила идею божественного обладания и задала множество вопросов, на мало какие из которых я мог ответить. Наконец я сказал, что скорее она, чья мать была богиней, должна объяснять мне.
— Она никогда не говорила, что она богиня, — совершенно серьезно ответила Саргасс.
— И все же ты должна была это знать.
Саргасс покачала прекрасной головой.
— Она была моей мамой.
В этот момент я чуть было не спросил ее, не требовала ли ее мать молитв и жертвоприношений.
— Когда я жил в Витке, мы дарили нашим богам дары, — сказал я вместо этого, — но не потому, что они требовали их от нас. Они были намного богаче нас, но они дали нам очень много, и мы чувствовали, что должны отдать им взамен все, что сможем.
— О, да. — Саргасс улыбнулась. — Я приносила Матери всякие вещи. Ракушки, ты знаешь. Много ракушек и красивых камней, а иногда и цветной песок. Тогда она говорила, что лучший подарок — мое лицо.
— Она любила тебя. — В то мгновение, как и во многие другие, я чувствовал, что очень много знаю о любви; мое сердце таяло.
Саргасс согласилась:
— Для меня она принимала форму женщины и обнимала меня, и я привыкла думать, что эта женщина — настоящая она, и заставляла ее опять становиться женщиной. Она выглядела женщиной и для тебя. Помнишь?
— Да, — ответил я. — Я никогда этого не забуду.
— Когда я стала старше, она просто окутывала меня, и это было приятно, как когда ты обнимаешь меня. Но не то же самое. Чего они просят у богов, в Витке?