— Если в течение двух или трех дней ты и твоя жена на запад плыть будете, — сказал нам Тотер, — большой остров вы найдете, где никто не живет. Хорошая вода там. Там в последний раз мы набираем воду. Не такой большой, как Главный, но горы у него есть. Наблюдение вы должны держать, но трудно пропустить это.
— Мы пойдем туда, — объявила мне Саргасс, и ее тон решил дело.
Прошло два дня, и теперь я с отвращением и недоверием перечитываю весь этот раздел, начиная с моей встречи с чудовищной камбалой. Ничего из того, что я хотел сказать в нем, на самом деле не было сказано. Красота Саргасс и золотые дни, которые мы провели на борту баркаса до прихода Крайта, водный виток, который я мельком увидел с ее помощью, и тысяча вещей, которые я всем сердцем желал бы изложить здесь, остаются запертыми в памяти.
Без сомнения, такие воспоминания не могут быть действительно выражены, и, конечно, они не могут быть выражены мной. Я это уже выяснил.
Позволь мне сказать вот что. Однажды, когда я плыл под водой, подражая ей, я увидел, как она плывет ко мне, и она была быстра и грациозна сверх всякой меры. Для этого нет слов, как нет их и для ее красоты. Она поймала меня за руку, и мы вырвались на поверхность, поднялись из божественного сияния моря в ослепительный блеск Короткого солнца, и капли на ее ресницах были бриллиантами.
Вы все, прочитавшие обо всем этом в год, который я никогда не увижу, возможно, сочтете меня несчастным — конечно, я был достаточно несчастен, сражаясь с инхуми и их рабами на Зеленой, сражаясь с поселенцами, а перед самым концом даже сражаясь со своим собственным сыном.
Или, может быть, вы позавидуете мне, этому большому белому дому, который мы в Гаоне называем дворцом, моим драгоценностям, золоту, оружейным полкам и дюжине с лишним жен.
Но знайте: о лучших и счастливейших моих часах вы ничего не знаете. Я видел дни, похожие на золото.
В ушах у меня до сих пор поет Саргасс, как она пела мне по вечерам на нашем баркасе. Иногда — часто — мне кажется, что я действительно слышу ее, ее песню и плеск маленьких волн. Мне казалось, что столь часто повторяющееся воспоминание потеряет свою остроту, но с каждым разом оно становится все острее. Когда я впервые пришел сюда, я засыпал, слушая ее; теперь ее песня не дает мне уснуть, зовет меня.
Зовет.
Саргасс, которую я бросил точно так же, как бросил бедного Бэбби.
Саргасс.
Глава седьмая
ОСТРОВ
Как мы отчалили от лодки Стрика, Саргасс сказала:
— Они очень милые. Я хочу увидеть больше лодок. — От прозрачного ликера на ее щеках появились пятна румянца, а на губах — мечтательная улыбка, показавшаяся мне очаровательной. Я объяснил (я никогда не забуду этого), что море необъятно, и что на побережье есть только пригоршня городов, из которых могут приплыть лодки.
— Если бы мы с тобой вышли на этом баркасе на озеро Лимна в такой прекрасный день, — сказал я, — мы бы почти всегда видели дюжину парусов. Озеро Лимна — очень большое озеро, но это все равно только озеро. Это самый большой водоем рядом с Вайроном, но это не самый большой водоем рядом с Палустрией, потому что он совсем не рядом с Палустрией. Это море, наверное, самый большой водоем на всем витке. Кроме того, озеро Лимна находится недалеко от Вайрона, который является очень большим городом. Половина городов, о которых мы здесь говорим, можно было бы назвать деревнями, если бы они находились рядом с Вайроном. Я буду удивлен, если мы встретим кого-нибудь еще до того, как увидим землю.
Мне вспомнилась та маленькая речь сегодня днем, когда кто-то сказал мне, что я — младший бог; он имел в виду, что я разбираюсь во всем. Было бы легко ввести себя в заблуждение такими замечаниями, хотя и говорящий и его слушатели должны прекрасно знать, что они совершенно лживые. Они сделаны из вежливости, и никто не был бы более потрясен, чем люди, сделавшие их, если бы они узнали, что в логике они были бы приняты как суждения.
Я чуть было не написал: «когда я был в схоле». Я так привык говорить именно таким образом, словно должен. Если бы я заговорил о Крапиве, о строительстве нашего дома и фабрики или рассказал бы этим добрым, счастливым, почтенным людям, как мы, потерпев неудачу в качестве фермеров, преуспели в производстве бумаги, они бы взбунтовались.
Они взбунтуются; и, если меня не убьют во второй раз, умрут многие другие. У меня и так слишком много чего на совести; не думаю, что смогу вынести и это.
И люди не позволят мне уйти, даже если узнают, кто я на самом деле. Я имею в виду бедняков. Если не считать Хари Мау и некоторых других, мало кто из важных людей, завсегдатаев моего суда, действительно нуждается во мне и ценит меня, но таких много среди крестьян-фермеров и членов их семей, особенно жен и детей. По крайней мере, так считают многие.