— Десять лет назад они сдались. Их осталось слишком мало, или это требовало слишком много работы, которая не имела смысла. Я знаю, ты считаешь меня глупой...
— Нет, — ответил я ей. — Ты наивная, но это совсем другое.
— Ты думаешь, я глупая, но я могу думать о людях, таких как мы? Двуногих людях, как ты, я и все люди на той лодке: мы бы жили здесь, и больше никого нигде не было. Какое-то время мы бы чинили наши лодки и стены, которые построили, а потом кто-то умер, и стало больше работы для всех тех, кто остался. И кто-то еще умрет. И очень скоро мы бы остановились, но мы не будем мертвы, не все из нас. Последний из нас еще долго не умрет.
— Хорошо, — сказал я ей. — Если это один из Исчезнувших людей, я не стану в него стрелять. И в нее. Но мне бы очень хотелось их увидеть. — Я не верил, что это так, и был совершенно прав.
Несколько минут, показавшихся мне целым часом, я рыскал по кустам, а Бэбби бежал за мной по пятам; потом из укрытия выскочил зеленый олень и помчался прочь, прыгая и петляя, как обычно. Бэбби тут же бросился за ним, визжа от возбуждения.
Я вскинул к плечу карабин и успел сделать один быстрый выстрел. Олень сбился с шага и упал на колени, но меньше, чем за один вздох, снова вскочил на ноги, резко свернул вправо и побежал. Он исчез в кустах, и я побежал за ним, забыв о своей усталости, ведомый взволнованным хунч-хунч-хунч Бэбби!
И внезапно провалился в темноту.
Вот таким образом я намеревался закончить и сегодняшний труд, и весь этот раздел моего повествования. Я вытер новое перо Орева и убрал его, закрыл потертый маленький пенал, который нашел там, где мой отец, должно быть, оставил его — в пепле нашей старой лавки, — и запер ящик, в котором хранится этот отчет, уже толстая пачка бумаги.
Но с ним так не получится. Оно не может быть обыкновенным эпизодом, вроде Вайзера, рисующего свою карту, и всего остального. Либо это падение должно быть концом всей работы (что может быть самым мудрым), либо оно вообще не может завершить ее.
Так что позвольте мне сказать это тем, кто может это прочитать. С этим падением закончилась лучшая часть моей жизни. Яма была ее могилой.
Должно быть, уже очень поздно, но я не могу заснуть. Где-то очень далеко Саргасс поет своим волнам.
Глава девятая
КРАЙТ
Когда я пришел в себя, уже почти настал тенеспуск. Потом я долго лежал на спине, изредка открывая глаза и снова закрывая их, глядя и не думая о том, что видел. Небо потемнело, появились звезды. Я помню, как увидел Зеленую прямо над своим обращенным к небу лицом, а потом уже видел не ее, а только невинные звезды, которые убежали от нее, но вернулись, когда она исчезла.
Примерно в это время я почувствовал холод. Я знал, что мне холодно, и хотел бы, чтобы это было не так. Возможно, я двигался, потирая себя руками или обнимая себя и дрожа; я не могу быть уверен. Сверкающие глаза и острые лица приходили и уходили, но я не просил о помощи и не получал ее.
Меня согрел солнечный свет. Я держал глаза закрытыми, зная, что смотреть на солнце будет больно. Когда оно исчезло, я открыл их, чтобы посмотреть, что с ним стало, и увидел знакомую волосатую маску Бэбби, смотрящую на меня через край ямы. Я снова закрыл их, а когда открыл в следующий раз, его уже не было.
Думаю, вскоре после этого я пришел в себя. Я сел, замерзший, полный боли и жуткой жажды. Словно мой дух ушел и оставил мое тело незанятым, как это было на Зеленой; но в этом случае он вернулся, и мои воспоминания (какими бы они ни были) были воспоминаниями тела, а не духа. Снова наступил день, возможно, полдень. Я сидел среди земли и опавших листьев в яме глубиной около двенадцати кубитов.
(Мой собственный рост, надо сказать, в то время составлял три кубита и две ладони — гораздо меньше, чем сейчас. Глядя на стены ямы, пока еще было достаточно светло, я оценил их высоту — в три-четыре раза больше моего роста.)
Стены были сделаны из гладкого камня, который не был ни коркамнем, ни гранитом, ни чем-либо другим, с чем я был знаком. Местами он отвалился, и сквозь отверстия виднелась голая земля, густо покрытая гравием. Это дало мне надежду выбраться, но когда я попытался встать, то почувствовал такую слабость и головокружение, что чуть не упал, и опять быстро сел.
Вполне возможно, что яма с самого начала была задумана как ловушка, но я не верю, что это так. Мне кажется, что это было все, что осталось от какой-то постройки Исчезнувших людей, возможно, подвал башни или что-то в этом роде. Башня (если она вообще когда-либо существовала) рухнула много веков назад, разбросав свои обломки по долине и оставив эту яму собирать осенние листья и несчастных вроде меня. В конце концов коварные лозы заволокли отверстие, соткав нечто вроде циновки, которую я разорвал в клочья, когда упал. Несколько длинных прядей все еще свисали с края, и мне казалось, что я мог бы выбраться с их помощью, если бы только мог дотянуться до них; но я был, как уже сказал, настолько слаб, что даже не мог стоять.