— Я вспомнил, как женщина по имени Синель однажды рассказала Крапиве о мужчине, голодном каторжнике по имени Гелада. Он был в туннелях. По всему Витку длинного солнца, где я когда-то жил, под землей тянутся ужасные туннели.
— В них был Гелада, — подсказал мне инхуму.
— Он хотел сбежать. Все хотели. У него был лук, но Гагарка, мужчина, который был с Синель, сказал, что Гелада не будет стрелять в них, потому что они были его единственным шансом. Без них ему никогда не выбраться.
— И я так сказал. Я уже говорил все это раньше, и ты должен был слушать. Если я вытащу тебя, это будет ужасно опасно для меня, не так ли? Если только я сначала не избавлюсь от этого карабина и твоего ножа. — Лицо у него было как у рептилии, хотя лоб был выше; голос принадлежал молодому человеку — моему сыну.
— Нет, — ответил я ему. Я был слишком подавлен, чтобы спорить. — Если ты освободишь меня, я никогда не причиню тебе вреда. Никогда, ни по какой причине.
Он встал:
— Я ухожу, но хочу, чтобы ты о кое-чем подумал. Мы могли бы убить вас, всех вас. Мы сильнее, как ты сказал, и можем летать. Наша раса старше вашей и научилась таким вещам, о которых вы даже не можете мечтать. Поскольку вы ненавидите нас и убиваете, когда можете, почему мы этого не делаем?
— Полагаю, вы хотите нашей крови.
— Вот именно. Вы — наш скот.
Я ожидал, что он полетит, но он взобрался по гладкому каменному краю ямы, как белка взбирается на дерево, и это выглядело так легко, что на мгновение я почти вообразил, что могу сделать это сам. Мой большой палец был на предохранителе, но без него я не мог спастись. Я также не мог отделаться от воспоминаний о том времени, когда Сухожилие еще не родился, а Копыто и Шкура даже не помышляли об этом: однажды мы с Крапивой лихорадочно пытались освободить чужую корову из трясины в тщетной надежде, что хозяин отдаст ее нам, если нам это удастся.
Потом он исчез, а я, используя карабин вместо костыля, поднялся на ноги и был настолько глуп, что попытался выкарабкаться так, как это сделал он, борясь до полного изнеможения и не поднимаясь даже на половину своей головы.
Прошлой ночью я перестал писать, потому что не мог заставить себя описать остаток этого дня, или ночь, которая последовала за ним, или день, который последовал за ночью, день, когда я слизывал росу со стенок ямы, лежа сначала на животе, потом на коленях, потом стоя, и, наконец, — когда Короткое солнце выглянуло из-за края и роса почти исчезла, — вытирал камень над головой пальцами, которые я засовывал в рот, как только они становились влажными. В общей сложности я получил два глотка воды, самое большее. Не больше, конечно, и, скорее всего, меньше.
Раньше я молился, а потом проклинал всех богов в своем сердце, когда спаситель, которого они послали, оказался Крайтом. В тот день я не молился, не проклинал и не делал ничего подобного.
Вот то, о чем я меньше всего хотел писать прошлой ночью, но попытаюсь записать сегодня вечером. Однажды, когда я лежал на дне ямы, мне показалось, что надо мной стоит человек с длинным носом (высокий человек или огромный паук). Я не пошевелился и даже не открыл глаза, зная, что, если я это сделаю, он исчезнет. Он коснулся моего лба чем-то, что держал в руках, и яма исчезла.
Я стоял на кухне Крапивы. Она варила суп, и я наблюдал, как она добавила целую тарелку нарезанного мяса в котел и пошевелила огонь. Она обернулась и увидела меня, мы поцеловались и обнялись. Я объяснил ей, что на самом деле нахожусь вовсе не в ее кухне, а лежу на дне ямы в развалинах Исчезнувших людей на далеком острове и умираю от жажды.
— О, — сказала Крапива, — я принесу тебе воды.
Она пошла к мельничному ручью и принесла мне ковшик чистой прохладной воды, но я не мог пить.
— Пойдем со мной, — сказал я ей. — Я покажу тебе, где я, и, когда ты дашь мне свою воду, я смогу ее пить. — Я взял ее за руку (да, Крапива, моя дорогая, я взял твою твердую, трудолюбивую маленькую ручку в свою) и попытался отвести ее обратно к яме, в которой лежал. Она уставилась на меня так, словно я был каким-то ужасом из могилы, и закричала. Я никогда не забуду этот крик.
И я лежал в яме, как и прежде. Короткое солнце горело золотом.
Оно пересекло яму и исчезло на другой стороне за час или два до того, как вернулся инхуму. Он стоял, ухватившись пальцами ног за край, и смотрел на меня сверху вниз, и я увидел, что на нем одна из моих туник и мои старые бриджи, свободные и закатанные до колен, а туника, еще более свободная, висела на нем, как отцовский плащ на ребенке, который играет во взрослого.
— Рог! — позвал он. И снова: — Рог!