Глава 19
Учитель танцев
– Утро туманное, утро холодное. – Микутин сидел на земле, привалившись спиной к мешкам, набитым песком, и тихонько напевал романс, взрезавшийся в память в детстве. – Первая встреча – последняя встреча… Тихого голоса звуки любимые.
Стук молча наблюдал за Микутиным из пулеметного гнезда. Молчали и солдаты, оборонявшие последний рубеж. Вряд ли они были заворожены вокальным мастерством Микутина. Просто говорить им было не о чем. Все, что можно было сказать, они уже сказали.
Наступившее утро действительно было и туманным, и холодным. А еще – нереально тихим. Апатия навалилась и на людей, и на окруживших их разномастных тварей. Ярость, окутавшая своим ядовитым облаком накануне всю Жуковку, как-то незаметно сошла на нет. О том, что творилось вокруг Пирамиды, напоминали куски уже остывшей плоти варанов, птеродактилей, лемуров, гипносов и червей.
Люди успели собрать своих убитых, которых уложили в ряд и укрыли брезентом.
Под тихое пение Микутина Стук старался обдумать планы на ближайший день, но ничего путного в голову не приходило. Он собирался посоветоваться с Хорошевым, но идти к нему в Пирамиду было лень. Именно лень. Не усталость одолела Степана, а просто нежелание двигаться и действовать.
Когда Микутин закончил свой романс, выяснилось, что его пение было единственным звуком, свидетельствовавшим о том, что за баррикадой из мешков засели живые и мыслящие существа.
Степан хотел попросить о том, чтобы Микутин спел что-нибудь еще, но оказалось, что даже шевелить языком было дико лень. Это было уже чересчур. «Так мы далеко не уедем», – подумал Стук.
Он заставил себя стряхнуть сонное оцепенение, встал и пошел ко входу в Пирамиду. «Я все еще командир. Обязан быть в курсе ситуации. Обязан говорить с подчиненными и, если потребуется, вселять в них оптимизм», – мысленно пытался встрепенуться Степан.
– Гм… Оптимизм, – уже вслух продолжил уговаривать он сам себя и вошел в Пирамиду. – Да. У меня его – хоть отбавляй. Самое время поделиться.
Под сводами Пирамиды царило такое же уныние, как и снаружи. Сбившиеся в кучки жители Рублевки молчали, равнодушно глядя перед собой. На Степана никто не обратил внимания. В лаборатории, где еще совсем недавно кипела работа, тоже никто ничего не делал. Разве что Прокофьев пытался что-то чертить в своем толстом гроссбухе. Заметив Стука, ученый кивнул и спросил:
– Что новенького?
– Все по-старенькому, – в тон Людвигу ответил Стук. – И у вас, я вижу, ничего не происходит.
– К сожалению, происходит. И происходит что-то не очень хорошее – тишина. Вы слышите ее, товарищ Бамбуло? Затишье перед грозой. Воздух наэлектризован. Это что-то вроде магнитной бури. Почему нас не атакуют мутанты? Почему людям вдруг стало все до лампочки? И это еще не все. Посмотрите на опорные колонны. Что видите?
– Колонны, как колонны. А что я должен видеть?
– Изгиб. Я заметил его еще вчера. Думал, что мне кажется. Но сегодня убедился в том, что вся эта мощная, простоявшая столько лет конструкция вдруг перестала удерживать вес внешних плит. Если так пойдет дальше… Люди и конструкции. Все выглядит усталым и вот-вот развалится! Все утратило способность сопротивляться!
– К чему ты говоришь это, Людвиг? Просто треплешься или…
– Или! Еще как «или», товарищ Бамбуло! Все, что происходит вокруг, имеет научное обоснование. Жуковка рассыпается. Запущен механизм ее разрушения. И мы, черт бы все побрал, находимся в эпицентре какой-то магнитной бури. Пирамида работает не так, как всегда. Режим изменен!
– Так измени его опять!
– Не могу, – покачал головой Людвиг. – Во-первых, у меня другая специализация. Во-вторых, нужны… Исходные данные. Надо же с чего-то начинать. А все, что касалось главных тайн Пирамиды, было строго засекречено. Никто не владел полной информацией. Каждый знал свою часть тайны. Я, например…
– Думай. Думай, Прокофьев. Шевели мозгами. Верю – ты можешь.
Выдав ученому увесистую порцию оптимизма, Стук пошел к выходу, но тут от группы притихшей богемы отделилась женщина и встала на пути Бамбулы.
– Я… Я только хотела узнать…
Степан с трудом узнал в пожилой даме Алину Разину: черные потеки туши под красными от усталости глазами, опухшие веки, не просто дряблая, а посеревшая кожа лица, трясущиеся руки. Бывшая бунтарка превратилась в старуху и могла теперь вызывать только жалость.