Из окна моего гостиничного номера я мог наблюдать за улицей с большой высоты. Люди казались мне крошечными муравьями, суетившимися между переходами, повозками и каретами. Если внизу, на улице, казалось, что движение чем-то регулируется, то с высоты пятнадцатого этажа картина представляла собой настоящий хаос. Небоскребы, тянувшиеся к небу в этом районе Нью-Йорка, воспринимались мной как мрачные абсурдные гробницы, в которых замирала сама жизнь.
Да уж, настроение у меня было не самое радостное, что, впрочем, нисколько не удивляло. После всего, что мне пришлось пережить, мое сознание могло позволить себе небольшую депрессию. Душе требовалось время, чтобы расслабиться, и смешанное чувство уныния и агрессии, которое я изливал на мое окружение последние полторы недели, на самом деле было чем-то вроде похмелья.
Наступило 24 июня 1886 года. Прошло уже почти две недели, как я появился в Нью-Йорке. Выходя из поезда тринадцать дней назад, я не чувствовал себя победителем. Да, я выиграл важнейшее сражение в моей жизни и уничтожил моего заклятого врага, вернее, одного из моих заклятых врагов, так как в тех, кто желал мне смерти, я никогда не испытывал недостатка. Но цена, которую я заплатил за победу, оказалась слишком высока. Нет, у меня не было причин для триумфа. Единственным светлым пятном в этой черной полосе моей жизни, состоявшей из катастроф и мыслей вроде «да нет, все обошлось», стала записка, которую час назад на серебряном подносе принес мне посыльный. Там было лишь четыре слова: «Жди меня в три!» и подпись, еще более неразборчивая, чем обычно. И все же я сразу понял, кто ее прислал. Запах табака марки «вирджиния», исходивший от записки, ни с чем невозможно было спутать. И написал ее не кто иной, как Говард.
Не то чтобы эта записка меня удивила — в конце концов, я приехал сюда, для встречи с ним, — но вот уже две недели как я тщетно искал его, и надежда вновь повстречать моего друга и его телохранителя-повара-кучера-приятеля Рольфа уменьшалась с каждым днем. Собственно говоря, я вообще бы не удивился, если бы оказалось, что мне больше никогда не доведется увидеть Говарда. Несмотря на мою кажущуюся победу, в течение многих недель и месяцев меня преследовали неудача за неудачей. Как, в общем-то, и всех, кто имел со мной какие-либо дела.
Отбросив эти мрачные мысли, я отошел от окна и взглянул на напольные часы, украшавшие угол моей комнаты. У меня было еще около получаса, но если бы я задержался в этой комнате, потолок и стены просто раздавили бы меня, так что я решил спуститься вниз в холл и подождать Говарда с Рольфом там. Однако перед этим я заглянул в соседнюю комнату.
Я увидел ту же картину, что и всегда в течение последних двенадцати дней, когда открывал дверь и входил в это затемненное помещение: слабый свет закрытой газовой лампы, широкая, застеленная шелковым покрывалом постель и исхудавшее, болезненно бледное лицо Присциллы.
Девушка спала. Сейчас она спала почти непрерывно — судя по всему, после нашего приезда в Нью-Йорк ее силы окончательно истощились. Она все время лежала, изредка открывая глаза, но даже в эти моменты не воспринимала ничего из окружающего и ни на что не реагировала. Книга лежала рядом с ней. Несмотря на все мои старания, мне так и не удалось разорвать зловещую связь между ней и книгой. Но, по крайней мере, сейчас Присцилла была уже не опасна.
В этом я пытался себя убедить.
Миссис Педигрю, медсестра, которую я нанял, отвлеклась от своей книги и дежурно улыбнулась, увидев меня.
— Все в порядке, мистер Крейвен, — шепнула медсестра. — Она спит.
«Какое оригинальное утверждение», — с раздражением подумал я, но все же заставил себя кивнуть.
— Хорошо. В течение пары часов я буду находиться внизу, в зале. Если что-нибудь изменится, пусть меня позовет посыльный.
Лицо миссис Педигрю явственно свидетельствовало о том, что именно она думает о возможности каких-либо изменений в состоянии уже две недели лежавшей в постели душевнобольной девушки, которую ей приходилось кормить и мыть, как маленького ребенка. Несмотря на это, медсестра сказала:
— Конечно же, мистер Крейвен. Я присмотрю за ней.
Учитывая, какую зарплату я платил за ее услуги, это было правильное решение. В особенности если не забывать о доплате за молчание.
Тихо закрыв дверь, я вышел из комнаты в коридор. В гостинице царил приятный покой. Дойдя до лестницы, я заметил слугу в ливрее, укрывшегося в стенной нише. Я приветливо кивнул ему, и слуга смущенно улыбнулся в ответ. Как и миссис Педигрю, этот человек служил скорее лично мне, чем гостинице, а если подсчитать, то я и так уже выплатил половину стоимости гостиницы. Сумма, потраченная мной на оплату молчания окружающих, поражала воображение, но мне не хотелось, чтобы кто-то в городе начал судачить о странном молодом человеке с белой прядью в волосах, который поселился в одной из самых дорогих гостиниц вместе с какой-то сумасшедшей девушкой. Поэтому я оплатил целый этаж и каждому, кто смотрел на меня с удивлением, затыкал рот. Деньгами. По крайней мере, я пытался убедить себя в том, что мне это удавалось.