– Эй! – запротестовал Иосиф, – а что это ты мне приказываешь? Вроде как я стражник, нет? А ты преступник. Ты не можешь мне приказывать!
– Могу, могу, – успокоил его Матфей.
– Это почему это?…
– Потому что я умный. А ты дурак.
CXLI
– Ну вот а такой вопрос тогда, – сказал Фарисей, – вот Ты нас учишь, что все люди равны.
Иисус кивнул, не отрывая от Фарисея взгляда.
– У меня такой вопрос тогда, – сказал Фарисей, складывая перед собой ручки домиком, – если все люди равны, должны ли мы платить подать Цезарю?…
Иисус недоуменно поднял бровь.
– Причём тут Цезарь?
Фарисей прошёлся несколько раз вперед-назад.
– Ну как. Все люди равны, так?
– Равны, равны.
– Почему же мы тогда должны платить налоги Цезарю?…
Иисус задумался.
– А у тебя динарий есть? – спросил Он после паузы.
Фарисей кивнул.
– Все люди равны. Дороги надо ремонтировать. Давай сюда свой динарий.
– Причем тут дороги? – удивился Фарисей. – Если все люди равны…
– Ты мне динарий-то дай, – перебил его Иисус, – Я тебе все и покажу.
Фарисей неуверенно протянул Иисусу динарий.
– Че с этой стороны написано? – спросил Иисус, поднося монету к лицу Фарисея.
– Э-э… Написано «Цезарь».
– Ну вот. А это что значит? Это значит, Богу Богово, а Цезарю Цезарево, – вздохнул Иисус, пряча динарий.
– Э-э-э! – сказал Фарисей, встревоженным взглядом провожая его. – Это моя?
– Какая ж она твоя, если она Моя? – хладнокровно сказал Иисус. – За дурацкие вопросы двойной тариф. Я ж сказал, Богу Богово.
– Но она моя!… – воскликнул Фарисей.
– На ней твое имя написано? – спросил Иисус еще хладнокровнее. – Ну-ка, давай посмотрим, «Цезарь»… «Динарий»… Тебя зовут Динарий? У Меня же, напротив, есть знакомый с таким именем, и Я охотно передам ему твое…
– Э-э-э! – закричал Фарисей.
– Что ты стонешь? – спросил Иисус дружелюбно. – Все люди равны – какая разница, у кого динарий?
– Но Ты тоже не Цезарь! – воскликнул Фарисей.
– Нет, – ответил Иисус, лучезарно улыбаясь, – но если он лично потребует и предъявит удостоверение личности… Я охотно предложу ему поискать свои деньги в другом месте.
– Тоже мне, Учитель! – воскликнул Фарисей. – Какие-то дешевые фокусы! Мошенник!
– Это не вопрос? – уточнил Иисус, – Разъярённые восклицания у нас бесплатно. Каждый следующий дурацкий вопрос в два раза дешевле предыдущего. Каждый одиннадцатый бесплатно. Приходите сами, приводите друзей. Дети до четырнадцати лет и ветераны – бесплатно и вне очереди. Следующий, пожалуйста!
CXLII
Над зелеными холмами, по которым тень течет, как…
Над зелеными холмами (зелеными из-за свежей травы), сияя на солнце (на ярком солнце металл может сиять), летел автомобиль.
Тень он отбрасывал, и она, возможно, действительно текла, но её никто не видел.
Да, о машине. Это бы старый «Бентли». Однако старость его заключалась не в облупленной краске (краска лежала на нем идеально, на ней не было ни единого пятнышка) или тяжелом шлейфе черного дыма (которого, кстати, тоже не было), а в упоении полетом.
Машина примерно знала, что происходит. Даже к тому, что сделано из стали, стекла и резины, с возрастом приходит понимание.
Да, машина была темно-синей. Она даже приблизительно гордилась тем, что она покрашена в темно-синий металлик. Ещё её вроде как озадачивало изображение, нанесенное на левый борт. Это было «Адское Пламя», нарисованное тремя оттенками черного.
За рулем слегка самодовольной и слегка озадаченной машины сидел юноша. Одна рука его – обтянутая перчаткой для гольфа – лежала на руле, вторая – вторая тоже лежала на руке. На ней не было перчатки.
Еще на юноше был летний свитер, из-под которого торчал небрежно повязанный узлом «Принц Альберт» галстук.
На юноше еще много чего было – он был целиком одет, гладко выбрит и в общем-то причёсан.
По левую, бесперчаточную, от него руку, на сиденье для пассажиров, сидел золотистый ретривер. Юноша регулярно поглядывал на него обеспокоенным взглядом, не поворачивая при этом головы, а глянув, снова смотрел на зеленые холмы впереди.
Язык пса развевался от ветра, поскольку пес высунул свою тяжелую львиную голову в открытое окно. Он жмурил слезящиеся глаза и изредка проглатывал столкнувшихся с ним жуков.
С зеркала заднего обзора свисали два сшитых из розового меха севивона на шелковом шнурке.