– Ты считаешь меня своим соперником, могучий Церикс, – крикнул я, – но у меня нет таких притязаний. Мы просто остановились в Осе по пути к морю. Завтра мы покинем этот город.
Я закрыл ставни и запер их на засов.
– Это был он, – сказала Бургундофара. Она уже разделась и стояла, склонившись, над умывальником.
– Да, он, – откликнулся я.
Я ждал, что она снова станет упрекать меня, но она лишь произнесла:
– Мы избавимся от него, как только отчалим. Хочешь меня сегодня?
– Наверно, чуть позже. Мне надо подумать. – Я вытерся и забрался в постель.
– Тогда тебе придется будить меня, – сказала она. – От вина меня что-то клонит в сон.
– Разбужу, – пообещал я, и она скользнула ко мне под одеяло.
Сон уже сомкнул мне веки, когда топор мертвеца распахнул нашу дверь и он ввалился в комнату.
31. ЗАМА
Сперва я не понял, что это мертвец. В комнате было темно, в тесном маленьком коридорчике за дверью – не многим светлее. Я уже почти спал; с первым ударом топора я открыл глаза, и когда его лезвие прорубило дверь на втором ударе, я увидел только тусклый блеск стали.
Бургундофара завизжала, а я скатился с кровати, пытаясь нашарить оружие, которого у меня уже не было. На третьем ударе дверь подалась. На мгновение силуэт мертвеца обрисовался на фоне дверного проема. Топор обрушился на пустую кровать. Рама ее сломалась, и вся конструкция с грохотом рухнула на пол.
Будто ожил тот бедный доброволец, которого я убил много лет назад в нашем некрополе; страх и чувство вины парализовали меня. Разрезая воздух, топор мертвеца просвистел над моей головой, точно заступ Хильдегрина, и с глухим стуком, похожим на пинок великана, ударил по оштукатуренной стене. Слабый свет, проникавший из коридора, на мгновение погас – это Бургундофара выбежала из комнаты.
Топор снова ударился о стену, менее чем в кубите от моего уха. Холодная, как змея, рука мертвеца, от которой несло разложением, коснулась моей руки. Я сцепился с ним, без всякого расчета, повинуясь слепому инстинкту.
Появились свечи и лампа. Двое почти голых мужчин вывернули из руки мертвеца топор, а Бургундофара приставила нож к его горлу. За ней вырос Хаделин, держащий в одной руке морскую саблю, а в другой – подсвечник. Трактирщик поднес лампу к лицу мертвеца и выронил ее.
– Он мертв, – сказал я. – Ты наверняка видел такое и раньше. То же самое случится в свое время и с тобой, и со мной.
Я выбил из-под мертвеца ноги, как учил нас некогда мастер Гурло, и тот рухнул на пол рядом с погасшей лампой.
– Я ударила его ножом, Северьян, – выпалила Бургундофара, – но он не… – Она замолчала, чтобы не заплакать от страха. Рука, в которой она держала нож, заметно дрожала.
Я было обнял ее, но тут кто-то вскрикнул:
– Берегись!
Мертвец начал медленно подниматься на ноги. Глаза его, сомкнутые, пока он лежал на полу, открылись, хотя взгляд был бессмысленным взглядом трупа и одно веко едва поднималось. Из узкой раны в боку сочилась темная густая кровь.
Хаделин шагнул вперед и замахнулся саблей.
– Постой! – сказал я и перехватил его руку.
Пальцы мертвеца потянулись к моему горлу. Я дотронулся до них, не испытывая больше ни страха, ни даже отвращения. Вместо этого я чувствовал неимоверную жалость к нему и ко всем нам, зная, что все мы в какой-то степени мертвы и бродим в полусне, тогда как он крепко заснул. Но разве мы, в отличие от него, слышим пение жизни внутри и вокруг нас?
Его руки безвольно обвисли по бокам. Я ударил его в грудь правой ладонью, и через нее хлынула жизнь, да так, что мне показалось, будто каждый мой палец распустился словно бутон. Сердце мое преобразилось в могучий двигатель, который готов был работать вечно и каждым ударом сотрясать весь мир. Я никогда не ощущал себя таким живым, как в тот миг, когда возвращал жизнь ему.
И вот наконец случилось – все заметили это: глаза его были уже не мертвыми тканями, а человеческими органами, благодаря которым он видел нас. Холодная мертвая кровь, отвратительная жижа, которая пятнает колоду мясника, снова вскипела в нем и хлынула рекой из раны, нанесенной ему Бургундофарой. Рана тотчас же затянулась и исчезла, осталось лишь багровое пятно на полу и белый шрам на его коже. Румянец проступил на его щеках, пока лицо из серого не стало снова смуглым и цветущим.
До того я сказал бы, что умерший был человеком средних лет; юноше, который, моргая, стоял передо мной, минуло не больше двадцати. Вспомнив Милеса, я обнял его за плечи и поздравил с возвращением в край живых, произнося слова тихо и медленно, как если бы разговаривал с собакой.