Я провел следующие четыре дня запертым в комнате. Я видел только руку, которая ставила полную и убирала пустую миску. Мое пребывание в танкарё означало, что я получил лишь временное разрешение находиться в этом замкнутом пространстве. Настоящие испытания мне еще только предстояли. Все время я должен был проводить в сидячем положении, несколько более удобном, чем предыдущее, и сосредоточиться на себе и своем внутреннем мире. Прекращать дзадзен я мог лишь тогда, когда приносили пищу. У меня было право на несколько часов сна ночью, но я почти все время тратил на дзадзен. То отягчающее обстоятельство, что раньше у меня не было учителей, а лишь опыт, переданный некоторыми мудрыми людьми, не оставляло мне выбора — я должен был показать до конца свое желание остаться. Другой проблемой была моя неопытность в проведении дзадзена: я не знал, что он должен во мне вызвать, что изменить и к чему привести. Чужих рассказов было недостаточно. Поэтому я пытался быть, насколько возможно, собранным и не отягощать себя ненужными мыслями. У меня было достаточно времени, чтобы, как я знал из чужого опыта, что-то исполнилось. Первые два дня в голову лезли разнообразные мысли, которые меня сильно расстраивали. К счастью, я всегда вовремя вспоминал, где я и зачем. Через некоторое время я нашел выход — стал вспоминать все поступки и движения, совершенные мной перед монастырем и в монастырском саду. Вспомнив все подробнее, я неожиданно обнаружил, что сам отворил дверь монастыря. Я слегка ее коснулся, и она открыла мне роскошный вид. Дело в том, что Дабу-дзи располагался на горе Сито, точнее — на последней ровной площадке перед самой вершиной. Когда большая дверь отворилась, взгляд мой упал на растения и тропинки над храмом, которые словно вырастали из крыш монастырских строений. Стояла почти полная тишина. Утренние птицы уже пропели и теперь были заняты своими дневными делами. Слышно было только журчание ручья, который быстро спускался на эту площадку с горного склона, чтобы замедлить на ней свой бег и, словно спесивая птица с роскошным оперением, важно показать свою красоту, а затем, сказав: «Ну вот, вы видели, каким я могу быть», поспешить дальше, будто где-то внизу его ждет важная встреча, на которую он уже сильно опаздывает.
Шагая под охраной бамбука к галерее дзэндо, в миг, когда на меня не смотрели эти постоянные стражи, я увидел перед главным входом в зал для занятия дзадзеном статую королевского хранителя храма в позе ожидания опасности, с устрашающе полуоткрытым ртом и глазами, устремленными на пришельца. Окно дзэндо возле него имело деревянную раму в форме языка пламени. Должно ли было все это отпугнуть нежелательных посетителей или же устрашить нетвердых в своем желании остаться здесь?
На галерее около места, где я сбросил с плеч мешок, за большим гонгом, висевшим вместе с деревянным молотком на своей подставке, располагался холст с крупными, каллиграфически выписанными иероглифами, красивыми, но мне незнакомыми. Я подумал тогда, что все незнакомое кажется пугающим. Незнание рождает страх.
Понимание этой истины помогло мне продолжить свой неискусный дзадзен спокойнее и с большей уверенностью в исходе. Я перестал спрашивать себя, что я здесь на самом деле делаю, чего хочу и тому подобное.
К концу четвертого дня меня оповестили о решении позволить мне присоединиться к другим унсуи монастыря Дабу-дзи.
Согласно указаниям я вновь оказался у галереи. Один из учеников принес мне ведро с водой. Я снял свои соломенные сандалии и таби. Мне следовало тщательно вымыть ноги, чтобы случайно не запачкать татами в каком-нибудь из помещений. Поливая ноги, я почувствовал сильный удар по спине. Надо мной стоял один из старейшин с палкой в руке.
— Береги каждую каплю воды!
Я молча связал вместе таби и старые сандалии и обулся в принесенные мне деревянные сандалии, которые должен был носить на улице. Выпрямился и огляделся. Все вокруг меня дышало покоем. Я спросил себя, смогу ли найти его и в себе.
VI
Сензаки был освобожден от работы в каменоломне с момента осуждения на смерть. О его удобствах заботились. Чтобы наказание было более суровым, его переместили из общей камеры в одиночную. Хотя одному было нелегко, ему казалось, что переносить безделье в окружении преступников еще тяжелее. Хуже всего было то, что все эти убийцы и грабители считали его своим. Он был равноправен с ними и даже пользовался особым уважением за исключительную храбрость, поскольку дерзнул поднять руку на самого сёгуна. Никакие уверения в том, что он не виноват, не помогли. Для них Сензаки был немного скромным, но достойным восхищения заключенным. Тогда он и понял, что могут существовать две правды, не исключающие одна другую. Казалось, вся жизнь лежала у него на ладони, которая неотвратимо сжималась. В лучшем случае ее сдует дыханием, как безвредную букашку, которая, заморенная жарой, уселась на отдыхающее чудовище, пребывающее в благодушном настроении.