Проводив Родительницу, я некоторое время сидел задумавшись, мысли мои блуждали где-то далеко. Родительница говорила очень просто, то и дело посмеиваясь, но она открыла мне высшую истину, а я по рассеянности не сразу это уразумел.
После нашей первой встречи 9 октября прошлого года Родительница приходила так часто, что я сбился со счета, сама же она говорила, что стала для меня кем-то вроде любимой тетушки, но только теперь я совершенно отчетливо понял, зачем она приходила. После того как она велела мне взяться за работу, я лишился даже ежедневных утренних и вечерних прогулок, которые давно уже вошли у меня в привычку. «Есть время — пиши» — таков был ее строгий наказ. Я выходил из дома только в парикмахерскую, когда надо было подстричься, если я позволял себе немного прогуляться по саду, меня начинали бранить, называя лентяем. Когда у меня разыгрался радикулит, я часто просил помочь мне избавиться от болей в пояснице, но Родительница всякий раз сердилась — мол, не беспокойся, Бог охраняет твою жизнь, а радикулиту своему ты должен быть благодарен, и впрямь, не будь его, ты бы небось отправился на концерт какого-нибудь заезжего музыканта или, устав от писания, пошел бы проветриться или еще куда-нибудь и в конце концов совсем бы разленился. Она еще и посмеивалась надо мной: «Ну ты и лентяй!» Более того. Родительница часто порицала меня за забывчивость, она говорила, что я не выполняю обещанного, что все сказанное сразу же улетучивается из моей памяти.
Признаться, я был втайне этим недоволен. Еще бы, с детства мне, наоборот, ставили в вину излишнее прилежание, лентяем меня никто никогда не называл. После того как я стал писателем, многие порицали меня за излишнюю серьезность, неумение развлекаться, дескать, это может повредить моим произведениям. Память же у меня всегда была прекрасная, до сих пор меня за нее только хвалили, никто не подтрунивал над моей забывчивостью. Однако сегодняшние слова госпожи Родительницы заставили меня глубоко задуматься: я понял, почему в течение последних нескольких месяцев меня постоянно подстегивали…
С того дня, когда госпожу Родительницу, Мики Накаяма, посетило божественное наитие, и до того дня, когда она облачилась в алое кимоно, преисполнившись уверенности в том, что теперь истинно сможет стать ясиро — вместилищем Бога, прошло более тридцати шести лет. Я хорошо знал, сколько испытаний выпало за это время на ее долю. Однако сегодня я впервые из ее собственных уст услышал о том, как, не щадя себя, она старалась очиститься от пыли, загрязнявшей ее душу, как в конце концов ей удалось снять с себя двадцать один слой пыли и душа ее напрямик устремилась к Богу. Более того, при первой же встрече она сказала, что с точки зрения высшей истины очень важно, что книга поступила в продажу именно сегодня, в этот благословенный день, но я по невнимательности пропустил это мимо ушей. Может быть, она надеялась, что я сумею связать двадцать первое число с очищением души от двадцати одного слоя пыли? Потому и сказала, ко мне обращаясь:
— Сегодня, Кодзиро, твоя душа наконец полностью очистилась от пыли. — И добавила, глядя мне прямо в глаза: — Итак, с этого дня, с двадцать первого числа, ты должен приступить к работе, смысл же ее в том, чтобы при помощи своей кисти передавать миру слова Бога.
Конечно же мне следовало обратить на это внимание! Проводив Родительницу, я вдруг понял, что она имела в виду, и буквально остолбенел. 9 октября прошлого года я впервые встретился с Родительницей и она рассказала мне о Боге-Родителе — тот день для меня значил то же, что день божественного наития для Мики Накаяма. И с того дня вплоть до сегодняшнего, то есть в течение примерно девяти месяцев, живосущая Родительница, можно сказать, не отходила от меня ни на шаг, она не только рассказывала мне о Боге-Родителе, но и всячески подстегивала меня, заставляя продолжать работу: иногда подбадривала, иногда осыпала похвалами, иногда бранила. Все эти месяцы она, не отпуская меня ни на шаг из дома, постоянно торопила меня, заставляя работать над книгой и в те часы, когда я прерывался, чтобы поесть, и в те, когда она рассказывала мне о Боге. «Пиши!» — постоянно твердила она. И я каждый день садился за письменный стол и брал в руки ручку. Иногда мне делалось страшно: если и дальше так пойдет, я просто умру.