С этими словами он отправился домой, а я, проводив его до опушки рощи, стоял там, пока его фигура не скрылась вдали. Мной тоже владело какое-то странное волнение.
По существу Каваиси признался мне, что в семьдесят с лишним лет пережил духовное перерождение. То, что случилось с ним, было похоже на чудо. Возможно, одной из причин было одиночество, в котором он вдруг оказался после смерти жены, в течение сорока семи лет бывшей спутницей его жизни, но сам он говорил, что решающую роль тут сыграла моя книга «Улыбка Бога».
Как это страшно, ведь получается, что книга может оказывать на читателя действие, о котором сам автор и помыслить не мог! Мне казалось, что я всегда исходил из убеждения, что «Литература призвана облекать в слова неизреченную волю Бога», но может статься, я, сам того не ведая, создал произведения, которые могут направить читателей по дурному пути?.. Терзаемый такими мыслями, я провожал взглядом Каваиси, но, как только его фигура скрылась из виду, в моих ушах грянул безмолвный голос Бога:
— Литература всегда оказывает на людей сильное впечатление. Читатели ждут твоей второй книги. Не ленись же, скорее принимайся за работу.
Разумеется, при моей нынешней жизни на даче мне только и оставалось, что писать эту вторую книгу, выполняя поручение Бога-Родителя, других занятий у меня не было. Но если «Улыбку Бога» я писал почти не отрываясь, облаченный, как узник, в красную куртку, под постоянным контролем, следуя точным указаниям, то с этой, второй книгой все было по-другому. Правда, живосущая Родительница время от времени появлялась и говорила, что именно я должен написать, приводила соответствующие примеры, и вроде бы ничего сложного не требовалось, но меня мучили сомнения: если я буду писать так, как она просит, получится не литературное произведением проповедь, вот я и медлил, не решаясь взяться за кисть.
Тут пришло уведомление от издательства, что они готовятся выпустить «Улыбку Бога» вторым изданием. Да, при том, что якобы на серьезную литературу в последнее время нет никакого спроса, получить на тринадцатый день после выхода книги уведомление о том, что готовится второе издание… Меня, автора, это и удивило и обрадовало. Окрыленный, я взялся наконец за вторую книгу. Засел в своем кабинете, большую часть времени стал проводить за письменным столом.
Однажды ко мне на дачу вдруг явилась живосущая Родительница.
Я ее не ждал и растерялся, Родительница же, пройдя в комнату, сразу заговорила:
— Послушай, что я тебе скажу. Я все вспоминаю, сколько человеческих жизней унесла эта ужасная война, сколько человек погибло под обжигающим дождем… Как раз в этом месяце, августе, много произошло такого, что невозможно предать забвению. Бог-Родитель и впрямь полон решимости помочь детям Своим, мысль о том, какие муки мученические испытывали они в том страшном пекле, причиняет Ему невыносимые страдания. И почему люди таковы? Почему, распаленные алчностью, они так стремятся к войнам? Этим они сокрушают сердце Бога-Родителя. В те знойные августовские дни Он содрогался от жалости, глядя, как Его возлюбленные чада гибнут под огненной пылью, как страшный жар опаляет их тела, но, как Он ни старался, помочь им было невозможно, и сердце Его обливалось кровью. Он делал все, чтобы спасти хотя бы на одного человека больше, чтобы продлить жизнь детям своим, но увы…
Она в мельчайших деталях рассказала о тех трагических днях, когда на Хиросиму и Нагасаки были сброшены атомные бомбы. Я слушал ее, пав ниц, а она все говорила и говорила. О том, сколько там было маленьких славных невинных детей, которые, сгорая заживо, до последнего просили: «Воды, воды, пить…» Но даже если вода находилась, они уже не могли ее проглотить. Затем задыхающимся голосом она сказала:
— Такое не должно повториться. Мы не должны допустить новой войны, — и ее слова вонзились мне прямо в сердце.