Положив перед ней на стол ее новую рукопись, я сказал:
— Хорошая вещь. Что касается стилистических красот, ты кое-чему научилась… Как ты думаешь, может, когда вернешься в Токио, попросить твоего батюшку, чтобы он напечатал этот рассказ?..
— Дело в том, что… мой отец умер три года назад.
— Твой отец умер?.. Прости, не знал. — Я удивился, но было бы некстати высказывать соболезнования, поэтому, собравшись с духом, я продолжил: — Надо было попросить его об этом три года назад. Тогда бы и твой отец мог объективно оценить то, что ты пишешь… Я слишком напираю на серьезные вещи… мой грех. И по отношению к твоему отцу, и по отношению к тебе…
— Так ли важно публиковаться?
— Для тебя сегодняшней это важно. Дело в том, что, когда ты пишешь в стол, ты не можешь судить о достоинствах и недостатках, о качестве тобою написанного. А прочтя свой рассказ в напечатанном виде, ты волей-неволей сама оценишь его объективно… Особенно это важно для тебя, поскольку ты все более совершенствуешься в своем творчестве. Если рассказ будет напечатан, ты сможешь сама в этом убедиться.
— А что, если опубликовать за свой счет?
— Я думал об этом, поэтому и возникла идея просить об этом твоего отца… К сожалению, отец умер… Значит, эта идея отпадает.
— Но разве нельзя это осуществить без него?
— Даже если ты и напечатаешь за свой счет, у тебя нет способов довести произведение до читателя. Будь жив твой отец, владевший газетой, он бы мог как-то организовать распространение, но спустя три года после его смерти, не знаю, остались ли в газете люди, согласные тебе помочь. Будь это роман страниц в триста-четыреста, я бы написал предисловие, и можно было бы издать книгу за свой счет, и магазины, возможно, взялись бы ее продавать… Наверняка кто-нибудь купил бы из любопытства. Но тридцатистраничный рассказ, даже шедевр, никакой магазин не возьмет.
— Роман в триста-четыреста страниц?.. Я на такое не способна.
— Но ведь ты была готова посвятить свою жизнь литературе… Нельзя быть такой малодушной.
— Да.
— У нас в Японии рассказы обычно публикуют в журналах литературных объединений… Как рассказывал мне знакомый редактор, путь теперь такой: произведение публикуется в журнале литературного объединения, если оно получает одобрение, его отбирают в известный литературный журнал и тогда автор становится признанным писателем… Может, тебе стоит вступить в какое-нибудь объединение, чтобы опубликовать свои рассказы? Ты сейчас уже вполне сформировалась, так что участие в такого рода журнале уже не нанесет тебе вреда и не испортит твой талант… Когда вернешься в Токио, подумай об этом…
— Да.
— Если бы я принадлежал к литературному истеблишменту, я бы, разумеется, тебе помог, но я для них человек чужой, едва ли не любитель-графоман, там меня откровенно презирают, и если узнают, что ты показываешь мне свои рукописи, боюсь, тебя также начнут презирать… Поэтому давай договоримся, что ты больше не будешь показывать мне своих рукописей. Ты ведь уже достаточно повзрослела и превосходно можешь продвигаться сама, без посторонней помощи.
Она внимательно посмотрела на меня, но ничего не сказала.
— Я всегда повторяю, что писатель выражает себя в своем творчестве. Будем же каждый со своей стороны стараться писать как можно более совершенные произведения. Которые могут обходиться без покровительства японского литературного истеблишмента… Приложим к этому все свои силы. Лично я стараюсь писать такие книги, которые порадовали бы моих французских друзей и коллег, — сказал я, иронизируя над собой. И пожелал ей спокойной ночи.
— Как осиный укус? — спросил я напоследок, поднимаясь.
— Опухоль уже совсем спала. Спокойной ночи, — сказала она и невозмутимо направилась в спальню, где ее ждала старшая дочь.
Вечером следующего дня Митико Нобэ, собрав букет полевых цветов, из, как она выразилась, земного рая, полная сил, уехала обратно в Токио. Когда главный врач выписал меня из высокогорной клиники и позволил вернуться в Японию, он поставил условие — в течении десяти лет продолжать начатый в клинике курс природного лечения, особенно если учесть, что возвращаться приходилось морем через Индийский океан. Поэтому в Японии я строго выполнял все его предписания.
Через десять лет, под Новый год, я, с помощью своего названого брата Хякутакэ, прошел медицинский осмотр в военно-морском госпитале. И обрадовался, когда там подтвердили, что мое здоровье вновь в норме. Брат тоже был рад и однажды пригласил меня отобедать, чтобы отпраздновать мое выздоровление. Мы вдвоем славно провели время.