Стеклянная дверь веранды, выходящей на юг, была открыта, лучи солнца заливали комнату. Я втайне боялся, что сейчас появится страшная красавица из того давнего сна — не то ангел, не то оборотень, но вошла невысокая, изящная дама:
— Добро пожаловать.
— Моя жена, — представил ее хозяин и обратился к ней: — Наконец-то он пришел, мой внебрачный ребенок, о котором я тебе столько рассказывал. Будь с ним поласковей.
— Вы знакомы с Макото Ёкоямой? — спросила дама. — Он учится с вами на одном курсе и говорит, что вас знает…
— В Первом лицее он учился на юридическом факультете в группе немецкого языка, а я на том же факультете во французской группе, так что, разумеется, мы знакомы, но не могу сказать, что мы дружим.
— Отец Макото — управляющий в компании мужа, а я дружу с его матерью, и она постоянно похваляется передо мной его успехами, а теперь и мне будет чем похвастать. Ну же, — обратилась она к мужу, — давай покажем ему флигель.
Флигель был виден из комнаты, в которой мы сидели, — маленький домик на противоположной стороне сада. Окна обращены на юг, так что внутри, должно быть, всегда светло. Циновки сменили только накануне. Можно было даже не смотреть. Я спросил, предоставят ли мне питание. Утром и вечером, в этой самой комнате, вместе с супругами, подавать будут то же, что им. Наконец, набравшись мужества, я спросил об оплате.
— Об этом не беспокойтесь! — засмеялась дама.
— Разумеется! — смеясь, подтвердил хозяин.
— Но я не хочу быть для вас обузой! Допустим, десять иен вас устроят?
— У тебя есть постоянный доход?
— Я получаю из кредитного фонда ежемесячно двадцать одну иену.
— Разве можно на эти гроши вести полноценную студенческую жизнь?
— Кроме того, когда я поступил в университет, из департамента договоров Министерства иностранных дел на юридический факультет лицея пришел запрос: отобрать из французской группы четырех отличников, склоняющихся к дипломатической карьере, для сверки японского перевода французского текста мирного договора. Я оказался в их числе и получил приказ о зачислении в штат Министерства иностранных дел. После окончания лекций в университете я каждый день буду примерно около часа проводить на службе с жалованьем тридцать иен в месяц. Этого мне вполне достаточно.
— Будет лучше, если ты обсудишь это потом, на досуге, с женой… Сможешь ли ты стать моим Петитом?
— Петитом?
Я не понимал, что он имеет в виду.
— Твой приятель Цицеро, что с ним сейчас?
И тут я вспомнил… Моего соседа Сэйити, когда я учился в младшей школе, призвали в армию, и он погиб в русско-японскую войну.
— Раз уж так случилось, он не обидится, что я стал вместо него Цицеро. Дружба Цицеро и Петита — это отношения отца и сына, которые не прервутся вовек. Тогда ты сказал, что я пахну папой… Ты не представляешь, как я обрадовался! А сейчас ты говоришь о плате за жилье так, как будто я тебе совсем чужой. Кстати, от меня пахло тогда табаком.
Вот так шутливо он говорил, сохраняя серьезное выражение лица, а у меня невольно наворачивались слезы. В тот момент я подумал, что он мой духовный отец, и это выражение — духовный отец — впервые тогда утвердилось в моем сознании.
Он настаивал, чтобы я переехал в тот же день, я собрался тотчас же ехать в лицей за вещами, он тоже поднялся, сказав, что выйдет вместе со мной, и вид у него был счастливый, как у отца, выходящего из дома с сыном. Жена его тоже радовалась и проводила нас со словами:
— Сегодня вечером мы сможем поужинать втроем.
И. проехал со мной до станции Отя-но мидзу, где мы расстались. Все время пути мы весело беседовали, так что и я в конце концов расчувствовался, и мне уже казалось, что мы и впрямь любящие отец и сын, которые встретились после многолетней разлуки.
Со временем у нас сложились по-настоящему близкие отношения, я стал звать господина И. на французский манер папа, а его жену — маман, полюбил их как истинных родителей, и оба они обращались со мной как со своим единственным сыном и бывшему главе клана маркизу Набэсиме представили меня как внебрачного сына, но главное — сам И. полностью посвятил себя тому, чтобы стать моим отцом.
Все же мне думается, я с такой преданностью почитал И. как своего духовного отца прежде всего потому, что был с рождения глубоко несчастлив.
А муж Хидэко — Кадзуо Накамура, хоть и был поклонником моего творчества, лично со мной ни разу не встречался, поэтому я заподозрил, что и он стал звать меня своим духовным отцом по причине какого-то душевного разлада, и постарался вспомнить все, что о нем рассказывали Хидэко и ее подруга Фуми Суда. Но ничто вроде бы не подтверждало мое предположение…