Между нашими и немецкими траншеями было около километра, да к тому же посредине нейтральной полосы — бугор. С земли ни черта не видать, и я выбрал место на дереве. Дерево облюбовал не самое высокое, но такое, чтобы сзади него стояло густое и высокое и чтобы меня на его фоне не было видно.
Никто из наших ребят летом в разведке не был, за «языком» не ходил и за неприятельским передним краем не наблюдал. Поэтому целый день с любопытством и удивлением следил в бинокль за фрицами, за их жизнью на передовой От подъема до отбоя. Это было интереснейшее зрелище Гитлеровцы здесь непуганые, живут, как на курорте — ходят в одних трусах, в полный рост, загорают, поют песни, в траншеи почти не спускаются. Наша пехота через бугор их достать не может — да и вообще воюющим сторонам из-за бугра друг друга не видно.
Вечером я возвращался во взвод, жадно хлебал «шрапнель» — целый день на голодный желудок. Сухим пайком брать не хотелось, попросить в роте котелок супу, конечно, можно было, никто бы не отказал, но я стеснялся. И вот хлебал по вечерам и взахлеб рассказывал обступившим меня ребятам о виденном. Я уже знал в лицо многих фрицев. Офицеров среди них не было. Видимо, командовали всем на передовой унтер-офицеры и ефрейторы. Но часам к двенадцати каждый день появлялся офицер. Все вскакивали, вытягивались в струнку. Он проходил в блиндаж, и каждый продолжал заниматься своим делом.
— Так ты знаешь что сделай! — восторженно воскликнул Исаев. — Ты возьми снайперскую винтовку и шлепни этого офицера. Понял?
Такая мысль у меня уже мелькнула. Но это значило, что потом надо будет искать другое место — с обжитого уже мной дерева их снайпер снимет меня с первого выстрела. Я-то попаду или нет в офицера, а снайпер меня стебанет наверняка.
— Эх ты-ы. Завтра я пойду с тобой, — загорелся Иван. — Мы его, паразита, как миленького снимем. Я сейчас сбегаю к снайперам, выпрошу винтовку, и мы его…
Винтовку он принес, но идти со мной ему не пришлось — на другой день Ивана с ребятами послали на противоположный конец обороны, день-два понаблюдать, а потом добить «языка». Я же не утерпел и на следующее утро взял с собой снайперскую винтовку, дождался появления офицера, поймал его в прицел и чикнул. Не знаю, убил я его или нет. Но когда рассеялся дымок от выстрела, ни одного фрица на полянке за траншеями не было — как корова хвостом смахнула. А через минуты-две засвистели мины. Я не стал испытывать судьбу дальше — бросил винтовку вниз и следом за ней сам, не разбирая сучьев, кубарем к матушке-земле. Шмякнулся, сгреб винтовку и бегом к окопам. Пока добежал до нашего переднего края, с десяток мин около моего дерева разорвалось — ну, думаю, и оперативность у них! Наша пехота тоже стала собирать свои пожитки и спускаться в траншеи, в блиндажи. Ворчат солдаты на меня.
— Чего тебе приспичило тут со своей пукалкой?
— Не настрелялся еще. Как хорошо жили…
Я виновато отсиделся в траншее, пока кончился минометный обстрел, и побрел домой, во взвод.
А на следующий день рано утром Иван Исаев привел «языка», хорошего такого унтерочка. Сам возбужденный — и тем, что «языка» приволокли без потерь, и что отвыкнуть от тыла не так уж, оказывается, и трудно.
— Только знаете, ребята, что я скажу? Зимой лучше.
— Это почему же? — спросил Грибко, самый старый после нас с Иваном по стажу разведчик во взводе.
— Сейчас на каждый куст надо оглядываться. Везде фриц может сидеть и тебя караулить. А зимой, ясное дело, по блиндажам они сидят, родимые. Между блиндажами можешь прогуливаться свободно, только бы на часового не напороться, ясное дело. Ведь просто так, ни с того ни с сего на снегу фашист лежать не будет? Ясное дело — не будет. Он же не морж. А сейчас может лечь под куст и лежать… ну, допустим, неделю.
— Чего ему неделю делать под кустом? — пытался «завести» Исаева Грибко. Он умел это делать.
— А так, захочет и будет лежать.
— Что ж ты не захочешь и не ляжешь под кустом на неделю?
Иван вздохнул:
— Старшина кормить не будет…
— А у них, думаешь, кормят бездельников?
— Он же караулить будет.
— Кого?
— Ну меня…
— А откуда он будет знать, что ты пойдешь именно мимо этого куста?
— Ниоткуда, — стал в тупик Иван Исаев. Чувствовал, что Грибко закружил его. — Откуда я знаю? Что ты пристал ко мне?
— Это не я пристал. Это ты оглядываешься на каждый куст. Чего ты оглядываешься?