Девушка была худенькой, курносенькой, с мелкими крапинками веснушек. Парни тоже ничем внешне не выделялись. Но в то время они мне казались былинными витязями. Их молчаливость была таинственной, многозначащей.
Хотя к тому времени я вроде бы уже и привык к неразговорчивости разведчиков перед выходом на операцию, но тут было совсем другое, тут передо мной были по меньшей мере полубоги.
Очень хотелось спросить их о многом: о том, как попасть в такие разведчики, что чувствует человек там, на чужой земле, о том, почему они идут на оккупированную территорию в нашей армейской одежде, а не в германской или, в крайнем случае, не в гражданской.
Наши разведчики увели этих ребят под утро. В ту ночь никто не спал. Все сидели в землянке, и каждый занимался каким-либо делом: чистили оружие, пришивали подворотнички, проверяли завязки на маскхалатах, кто-то точил финку и пытался побрить ею пушок на верхней губе, кто-то заряжал диски, не спеша, тщательно устанавливал каждый патрон — кто знает, может, этот патрон сегодня кому-нибудь из этих ребят жизнь спасет.
Часа в три ночи пришел наш лейтенант в белом халате, с автоматом в руках. Обвел всех взглядом. Молча сел у двери. Посидел минуту-две. Потом поднялся. Поднялись все. Мы, кто не уходил с ними, вышли проводить. После освещенной землянки ночь показалась непроглядно темной.
Хорошая ночь! Ребята стали вытягиваться цепочкой по тропинке, ведущей от штаба полка к переднему краю. И растворились. Никогда не видел я их больше и ничего о них не слышал. Но не растворилась моя мечта. Она стала манить меня еще больше.
И вот летом сорок третьего на Брянском фронте мы впервые ходили в тыл за «языком». Ходили днем. Брянский дремучий лес. Болота. Сплошной линии фронта не было ни у нас, ни у противника. С неделю готовились. В хозчасти сигали нам тапочки. Старшина принес дисков запасных по дюжине на каждого. Но особенно долго спорили о продуктах — чего сколько брать. Прикидывали по нормам, потом эти нормы удваивали на предстоящую большую трату энергии, потом прибавляли, исходя из принципа: идешь на день — бери на неделю. Создалось впечатление, что собираемся не за «языком», а на пикник. Даже спирт предусмотрели. Старшина бегал на ПФС (продуктово-фуражный склад) и добывал все согласно нашим заявкам.
Но когда стали укладывать вещмешки, каждый невольно старался положить побольше патронов и гранат и поменьше еды. Старшина стоял над нами и качал головой, и когда из вещмешков снова на плащ-палатку перекочевали последние пачки сахара и консервные банки, он вздохнул, растолкал всех и решительно скомандовал:
— Отставить пижонство! Не к теще идете. Что жрать-то будете? Ног не притащите!
Ребята сначала удивились этакой прыти всегда покладистого и добродушного старшины, а потом, видя, как тот хватал килограммовые банки тушенки и совал каждому в мешок, упали на траву и расхохотались.
— Ржете! — ворчал он. — Потом спасибо скажете.
Но спасибо говорить не пришлось. Прав оказался он лишь в одном: ноги, действительно, едва приволокли. За трое суток если по сухарю съели, то это хорошо. В горло ничего не лезло. И патроны все принесли обратно, и гранаты, и тушенку. Без единого выстрела сходили и «языка» привели. Но страху, откровенно сказать, натерпелись. Казалось, что за нами из-за каждого куста следят фрицы. И никакой там тебе романтики, никакой недосягаемости — все до примитива обыденно вокруг: тот же лес, те же птицы. Больше того, мы даже не заметили, когда линию фронта перешли.
Весь день шли туда. Потом день сидели в засаде на какой-то проселочной дороге, до звона в ушах вслушиваясь в тишину брянского леса. Наконец услышали тарахтенье брички. Затрепыхались наши сердца — кого же судьба несет нам?.. А судьба подсунула нам ездового — пожилого баварца с брюшком. Сопротивляться он и не думал. Он вообще, наверное, ничего не понял — за добрый десяток километров от передовой вдруг какие-то парни в пятнистых халатах налетели, связали, засунули кляп в рот, заставили бежать… Бежал, посинел весь. Потом уж догадались вынуть кляп — еще умрет по дороге. Столько переживаний — и все окажется понапрасну.
Немного успокоились сами. Коней стало жаль: не догадались их выпрячь, отвернули с дороги, опрокинули бричку и бросили.
Обратно выходили сутки. Заплутали. Чуть ли не у каждого был компас и чуть ли не каждый компас показывал север в свою облюбованную сторону. И лишь много лет спустя после войны меня осенила вдруг догадка: а не Курская ли аномалия действовала?..
Сутки потом беспробудно отсыпались от той «романтики».