— Повелеваю выдать ему пять тысяч дирхемов,— распорядился халиф.
Но Ман возразил:
— Повелитель правоверных, твои дары должны соответствовать прегрешениям подданных. Если в твоих глазах прегрешения этого человека велики, то и одари его соответственно.
Аль-Махди воскликнул:
— Пусть ему выдадут сто тысяч монет!
— Да будет твоя щедрость, повелитель, знаком беспримерного великодушия.
Затем Ман вернулся к себе домой и, когда принесли деньги от халифа, позвал бунтовщика и так сказал ему:
— Возьми то, что тебе подарил халиф, и отправляйся восвояси, и боже тебя упаси отныне проявлять непослушание сильным мира сего.
О трусости и бегстве с поля боя
Лежа на смертном одре, полководец Халид ибн аль-Валид сказал: «Чего только мне не пришлось вытерпеть в наступлении! Все мое тело в шрамах от копий, мечей и стрел. Но умираю я не на бранном поле, а в своей постели, словно низменный трус, снедаемый страхом во время войны».
Никто не оправдывал свое бегство с поля боя лучше, чем аль-Харис ибн Хишам, сказавший:
Клянусь — и бог мне свидетель,—
Тогда лишь я бросил бой,
Когда от стрелы красноперой Рухнул конь подо мной.
Врагов и друзей оставил —
Лежали тела на телах,
Пусть в Судный день воздаянье Им всем ниспошлет Аллах.
А другой поэт сказал:
Когда быть воином храбрым Хинд побуждала меня,
Сказал я: «Гибель и смелость,
Как всем известно, родня.
Стремится ли в бой провидец,
Чтоб свой приблизить конец,
И разве желают смерти Ученый или мудрец?
Воистину заблужденье Аллах насылает на тех,
Кто мчится на клич военный,
Кто жаждет бранных утех.
Но только зачем же я буду Им подражать, скажи,
Когда меня не прельщают Убийства и грабежи?»
*
Те, кто бежал с поля боя, часто приводят в свое оправдание слова из «Калилы и Димны»: «Благоразумный человек сражается только тогда, когда этого не избежать, потому что в бою приходится платить собственной жизнью — уж лучше отдать деньги за примирение».
*
Абд ар-Рахман ибн Мухаммад ибн аль-Ашас постыдно бежал от мятежников-азракитов, хотя имел под своим началом десятитысячное войско. Полководец халифа аль-Мухаллаб написал ему: «Брат мой, выкопай ров вокруг лагеря. Тем самым ты спасешь себя и своих людей от этих коварных мятежников».
Ибн аль-Ашас ответил ему: «Я боюсь их не больше, чем чесоточного верблюда». Но глава мятежников Катари напал на него ночью и перебил более пятисот воинов, а Абд ар-Рахман едва успел спастись бегством. Об этом сказал поэт:
Бежавший с полей кровавых,
Где наши лежат сыновья,
Постыдней верблюжьей чесотки Жалкая трусость твоя!
*
Эмир Умайя ибн Абдаллах тоже бежал от мятежников и добрался от Бахрейна до Басры за три дня. Однажды он похвастал перед одним из своих приближенных:
— Я проделал путь от Бахрейна до Басры на своем коне Ветер за три дня.
Но тот ответил:
— Если бы ты ехал на коне Ураган, то одолел бы это расстояние всего за один день.
После возвращения эмира басрийцы не знали, как с ним говорить — то ли поздравлять с благополучным возвращением, то ли выражать соболезнования. Потом во дворец пришел Абдаллах ибн аль-Ахтам, и все стали спрашивать у него совета: как обращаться к человеку, который бежал с поля боя и вернулся невредимым. Тогда Ибн аль-Ахтам обратился к эмиру с такими словами:
— Добро пожаловать, о терпеливый, покинутый своими воинами. Хвала Аллаху за то, что он сохранил твою жизнь — ведь Аллах знает, сколь беспомощны мы без тебя. Вот он и сохранил тебя для нас ценой тех, кто был с тобой.
Услышав такие слова, эмир воскликнул:
— Клянусь Аллахом, ты показал мне мой поступок в истинном свете!
*
Рассказывает Абу Лама:
«Я участвовал в военном походе халифа Марвана, когда перед боем из вражеских рядов выступил на коне один из воинов и предложил помериться силами с ним в единоборстве, к нему выехал один из наших, и он убил его, потом второй — он поборол и его, потом третий — его постигла та же участь. Больше никто не вышел к не-
му, ибо все испугались, й он подъехал вплотную к нашим рядам, издавая устрашающие крики, как бешеный верблюд. Тогда Марван выкрикнул:
— Кто сразится с ним, получит десять тысяч!
Услышав это, я подумал, что жизнь все равно ничего
не стоит без денег, и решил рискнуть. Я выехал из рядов, но когда приблизился к тому всаднику, то увидел, что на нем надета звериная шкура мехом наружу, смоченная дождем и высушенная солнцем, так что мех торчал, будто иглы. Глаза его пылали, словно уголья. Он сразу понял, что меня побудила выступить против него корысть, и пришпорил своего коня, произнося такие стихи: