А если она не уступит — заискивай перед ней.
И чтобы во всем с тобою была она заодно,
Бей по рукам ей палкой — помиритесь все равно.
— А после этого какой совет ты дал ей? — спросил халиф, и Наджм ответил:
Даю благочинной дочке благочестивый завет:
Ты доброй будь для собаки, но для свекрови — нет!
Ее ты за косы дергай, за горло ее хватай,
Родным ее даже в малом спуску ты не давай,
Хотя б тебя нарядили в золото и жемчуга.
Пускай этой жизни сладость будет для них горька.
Хишам воскликнул:
— Не такие советы давал Якуб своим детям! — на что услышал возражение Наджма:
— Но ведь я не похож на Якуба, а мои дочери — на его детей.
Не найдясь, что ответить, халиф спросил:
— А что ты можешь сказать нам о второй своей дочери?
— Я нарек ее при рожденье Зуламой,— ответил поэт,— а когда она подросла, вот какие стихи посвятил ей:
Зулама — сестра шайтана, злобою налита.
Отец ее — жив и крепок, и все ж она — сирота.
Укрыты ветошью ноги, о безобразный вид,
Увидев ее, от страха даже злой дух задрожит.
Выслушав, халиф обернулся к своему хаджибу и спросил:
— Как ты распорядился теми пятью сотнями динаров, которые я велел тебе взять из казначейства?
— Они при мне, повелитель правоверных.
— Так вручи же их Абу Наджму, чтобы было ему чем прикрыть ноги Зуламы вместо ветоши.
О том, как надлежит говорить с царями и вельможами
Аль-Хаджадж спросил пришедшего к нему аш-Шаби:
— Велики ль твои доходцы?
— Две тысчонки, пожалуй, наберется,— отвечал
аш-Шаби.
— Это что за неподобающие слова! — возмутился аль-Хаджадж.
— Как эмир изволил меня спросить, так я и ответил. Тогда эмир снова спросил:
— Велико ль твое жалованье?
— Две тысячи, эмир.
— Вот теперь ты ответил как следует. Отчего же в первый раз ты отвечал как простолюдин?
— Я побоялся выказать большую грамотность, чем ты, эмир.
*
Аль-Утби спросили, пристойно ли целовать руки царям, и тот по этому поводу рассказал следующее: «Некий человек вошел к халифу Хишаму ибн Абд аль-Малику и облобызал ему руки. Халиф недовольно воскликнул: «Какая непристойность! Арабы целуют руки только женщинам, которыми желают обладать, а персы целованьем рук выказывают свою готовность во всем угождать тем, кто сильней их».
*
Один из гостей халифа аль-Мамуна попросил дозволения напечатлеть поцелуй на царственной деснице, на что халиф отвечал: «Этот знак унижения недостоин благородного мусульманина».Если б такая просьба исходила от немусульманина, я б расценил ее как попытку меняшбма-нуть. У тебя нет нужды унижаться, а мне не хочется быть обманутым».
*
Однажды Ман ибн Заида вошел к халифу аль-Мансу-ру, и тот сказал ему:
— Ты постарел, Ман.
Тот возразил:
— Моя преданность тебе старше меня.
— Ты едва держишься на ногах,—продолжал халиф, а Ман ответил:
— Однако я выстоял против твоих врагов.
Аль-Мансур промолвил:
— И жить тебе осталось недолго.
— До последнего дыханья моя жизнь будет принадле-жатр тебе, повелитель правоверных.
— А чье правление тебе больше по душе, наше или наших врагов Омейядов?
Ман промолвил:
— Мне, как и воем, по душе власть добродетельных и ненавистна власть насильников.
Однажды халиф аль-Мамун вошел в канцелярию и увидел красивого молодого писца с пером за ухом.
— Кто ты и как тебя зовут, юноша? — спросил халиф.
— Я возрос под сенью твоей державы и возмужал в благоденствии твоей милости. Я твой слуга Хасан ибн Раджа.
Аль-Мамуну пришелся по душе ответ юноши, и он обратился к старшему писцу:
— Кто может так блестяще ответить на неожиданный вопрос, проявляет незаурядный ум. Думаю, этого писца следует повысить в чине.
*
Халиф Абд аль-Азиз ибн Марван обратился как-то к поэту Нусайбу ибн Рияху, который был очень смуглым:
— Можешь ли ты быть приятным собеседником и расцветить беседу?
— О эмир, пусть лицо мое словно присыпано пеплом, зато стихи — пламень,— отвечал поэт.— Я ведь не девица, чтобы ублажать твой взгляд, и не знатного рода, чтобы тешить твое самолюбие. Тебе нужен мой талант и мой ум, не так ли?
*
Ибн ас-Симак вошел однажды к Мухаммаду ибн Су-лайману ибн Али, но тот отвернулся от него.
— За что эмир обижен на меня, почему отворачивается? — спросил гость.
— Мне доложили о тебе нечто такое, что отвращает мое сердце от тебя,— отвечал эмир.
— Ах, какие пустяки! — воскликнул ас-Симак.
— Почему пустяки? — подивился эмир.
— Да потому что если я и впрямь в чем-то провинился перед тобою, то ты уже простил меня. Если же это был просто навет недоброжелателя, то ты не поверил ему.