— Отчего вам, кочевникам, так нравится жизнь в пустыне?
— Как же не любить пустыню тому, чей хлеб — солнце, а питье — ветер? — ответил шейх.
У Абу Махдийи умер маленький сын, и его стали утешать:
— Смирись, Абу Махдийя! Аллах дарует нам детей, как всякое благо, в долг. Дети — это сокровище, предоставленное на время. Смирись с тем, что судьба отобрала его у тебя.
Однако Абу Махдийя возразил:
— Нет, это было мое кровное дитя, и утрата пришла слишком рано. Клянусь Аллахом, если бы мы не горевали, когда теряем, мы бы не радовались, когда приобретаем.
Абу Махдийя услышал, как некий перс говорил: «Зуд, зуд», что по-персидски означает: «Скорее, скорее!»
Абу Махдийя спросил:
— Что это он говорит? — и ему ответили:
— Он говорит: «Скорее!»
— Почему бы ему не сказать то же самое, но по-человечески? — удивился шейх.
Рассказы о бедуине по имени Абу-з-Захра
Сувайд ибн Манджуф рассказывал:
«Однажды в город Куфу въехал со стороны Джа-баны бедуин из племени Тамим, и был тот бедуин самого дикого и странного вида. Восседал он на хромой ослице, увешанной амулетами и колокольчиками и покрытой драной попоной из грубой шерсти. Бедуин был одет в рубаху из той же материи, что попона, а голова у него была повязана линялым и ветхим платком. Бедуин все время что-то сердито кричал, но речи его с трудом удавалось разобрать, потому что он употреблял старые и редкие слова, принятые у кочевников.
Он проехал по нашей улице, которая кончалась тупиком, остановился там, не зная, как выбраться. За ним бежала целая толпа мальчишек и простонародья, и я слышал, как один из них крикнул бедуину:
— Эй, исчадье ада, с каких пор тебе дозволено появляться на земле?
Бедуин, обернувшись к насмешнику, ответил:
— С тех пор как расплодились твари вроде ваших отцов и матерей.
Среди моих знакомых был Абу Хаммад аль-Хайят, маула племени Тамим. Он очень любил кочевников и тратил все свои деньги на путешествия по пустыне в поисках редких пословиц и приглашая бедуинов в свой дом. Я поспешил к нему и рассказал об этом бедуине, и он тотчас побежал к нему, горячо благодаря меня, будто я оказал ему великое благодеяние.
Тем временем бедуин спешился и, держа за повод свою ослицу, прислонился к стене. Он снял с плеча лук и то грозил им мальчишкам, то отгонял мух от ослицы. Подойдя к бедуину, Абу Хаммад стал ласково говорить с ним и льстить ему, пока наконец не упросил зайти к нему до-
мой. Поставив ослицу в стойло и бросив ей корма, Абу Хаммад привел бедуина в лучшую комнату и усадил на ковер, подложив ему под локоть шелковую подушку. Но бедуин остался недоволен и стал ворчать:
— Где же циновки, и подушки, набитые травами, и козьи шкуры, и войлочные подстилки?
Абу-з-Захра — так звали бедуина — оказался самым удивительным человеком, которого я знал за всю свою жизнь. Он разговаривал большей частью стихами, половину из которых мы не понимали, а другая половина состояла из пословиц. Я не видел более подозрительного и злонравного бедуина. О чем бы мы ни спросили его, он, боясь насмешек, отвечал:
— Верните мне мой лук и мою ослицу.
Приютил его Абу Хаммад в своем доме, и мы приходили туда каждый день и беседовали. Каждый из нас старался принести что-нибудь, чтобы обрадовать Абу-з-Захра, но угодить ему было не так-то просто.
Однажды мы принесли арбузы и положили их перед ним. Он долго недоверчиво изучал их, а потом сказал:
Как судьба играет нами, я и сам увидел ныне.
Сладкий мед мне заменили горьким соком дикой дыни,
Самой худшей из негодных, что родит земля пустыни!
Мы стали уговаривать его:
— Абу-з-Захра, это вовсе не дикая дыня, это самый вкусный плод на свете. Мы попробуем его первыми, если хочешь.
Бедуин сказал нам:
— Ешьте, а я посмотрю.
Мы отрезали себе по ломтю арбуза и стали есть, нахваливая, а он глядел на нас. Наконец он протянул руку, взял небольшой арбуз, проткнул его и выпустил сок, а потом обрезал кожу. На наши недоуменные вопросы, зачем он это делает, Абу-з-Захра ответил:
— Если эта вещь отравлена, то я выпустил яд.
Попробовав арбуз, Абу-з-Захра стал хвалить его сладость и с тех пор предпочитал арбузы любой другой еде, и мы всегда приносили ему арбузы. Он ел и приговаривал:
Вот еда, что нежно манит в влечет.
И довольны ею горло и живот,
Словно к свежим сливкам здесь добавлен мед.
Через несколько дней после его приезда в Куфу я с,казал ему:
— Абу-з-Захра, не пойти ли тебе в баню?
Он спросил:
— А что такое баня, брат мой?
Мы стали объяснять ему:
— Баня — это большой дом, и в нем несколько помещений, в одном из них жарко, в другом прохладнее, а в третьем холодно. Ты можешь выбрать любое, где тебе больше понравится. В бане ты смоешь с себя усталость долгого пути и избавишься от волос, которые покрывают твое тело.