Он однажды сказал:
— Раб, давай «стол» с нардами,— имея в виду «коробку» с нардами.
— Нам больше нужен «стол» с хлебом! — возразил ему тогда Гази.
Однажды ночью Зубайда захмелел и надел на одного своего друга рубашку. Собутыльник, на которого была надета рубашка, побоялся, что настроение Зубайды переменится. Ведь он понимал, что это могло произойти только спьяна, по ошибке. Он тотчас же отправился к себе домой и переделал рубашку в платье для своей жены. Проснувшись наутро, Зубайда хватился рубашки и спросил про нее. «Но ты ведь надел ее на такого-то»,— сказали ему. Тогда Зубайда послал за другом, и тот пришел к нему.
— Разве ты не знаешь,— сказал ему Зубайда,— что ни дар пьяного, ни совершенная им купля и продажа, ни его милостыня, ни его развод не имеют законной силы? Кроме того, я не хочу, чтобы у меня была другая слава и чтобы мой поступок люди приписали опьянению. Верни ее мне, чтобы я подарил ее тебе от души, в трезвом состоянии, я ненавижу, когда что-нибудь из моего добра пропадает даром.
Когда же Зубайда увидел, что друг его твердо стоит на своем, он подошел к нему и сказал:
— Эх ты! Люди посмеются над тобой, но ни в коем случае не упрекнут тебя за это, верни же рубашку, да простит тебя Аллах!
— Я и сам, клянусь Аллахом,—ответил тот,—боялся именно этого, поэтому-то я и не лег спать, пока не сделал в твоей рубашке выреза, не удлинил рукавов и не срезал длинных концов, перекроив ее для своей жены. Теперь, если ты хочешь, забирай ее!
— Да,— сказал Зубайда,— я возьму ее, ибо она пригодится для моей жены, точно так же как годится для твоей жены!
— Но она у красильщика,— возразил друг.
— Давай же ее,— настаивал Зубайда.
— Но я ее не сам отнес ему! — отвечал друг.
Зубайда увидел, что попал впросак, и сказал:
— Клянусь отцом и матерью, истинно сказал посланник Аллаха, да благословит его Аллах и приветствует: «Все зло собрано и заперто в доме, а ключ от него — опьянение».
Лайла Наити, исповедовавшая крайний толк в шиизме, непрестанно накладывала заплатки на свою рубашку и вновь надевала ее на себя, так что рубашка превращалась в сплошные заплаты и первоначальная материя рубашки совсем исчезала. Так же она чинила свое платье и снова надевала его, так что в конце концов она носила одни лишь заплаты, а самого платья уже совсем не было. Услышав слова поэта:
Носи рубаху до поры, пока в ней ворот есть,
Но сразу выбрось, усомнясь, в какую дырку лезть.
Она сказала:
— Я, следовательно, дура? Я ведь, клянусь Аллахом, зашиваю всякий разрыв и разрыв разрыва и чиню всякую прореху и прореху в прорехе.
РАССКАЗ О ВАЛИДЕ АЛЬ-КУРАШИ И РАССКАЗ ОБ АБУ МАЗИНЕ
Вышли однажды мы: я, Абу Исхак ан-Наззам и Амр ибн Нихйяви, направляясь на кладбище, чтобы побеседовать там и поспорить кое о чем из богословия. Мы проходили мимо жилища Вали-да аль-Кураши, которое было на нашем пути. Увидав нас, Валид аль-Кураши пошел вместе с нами. Мы лере-шли ров и присели на площадке у ограды перед этим рвом. Тут была густая, прохладная, приятная тень, потому что сплошная толстая ограда защищала от солнца и лучи падали далеко от ее основания. Беседа у нас затянулась, и мы обсудили многие вопросы богословия. Мы и не заметили, как наступил полдень, день же был очень знойный. Когда мы возвращались, я почувствовал, как солнце припекает мою голову, и подумал, что наверняка у меня будет удар. Тогда я сказал Абу Исхаку, а Валид шел рядом со мною и слышал мои слова:
— Батина от нас далеко. День же сегодня отвратительный, жара в этот час такая, что все плавится. Самое правильное — это завернуть нам в жилище Валида, отдохнуть там и подкрепиться тем, что найдется, к тому же
в такой день нужна легкая еда. Когда же станет прохладнее, все мы разойдемся. А иначе смерть, и только!
— Но, клянусь Аллахом,— сказал Валид, возвышая голос,— а вот так у нас ничего и не получится; затаи ты это в глубине своего сердца!
— Как же это вот так не получится? — спросил я,— Ты находишь это нехорошим, да смилуется над тобою Аллах! Разве движет нами что-либо иное, кроме необходимости и крайней нужды?
— Ты это сказал в насмешку! — возразил он.
— Почему же это в насмешку? Ведь моя жизнь у тебя в руках,— ответил я ему,— я же тебя знаю!
Он рассердился, вырвал свои руки из наших рук и покинул нас. И, клянусь Аллахом, он и по сей день не извинился перед нами за то, как он с нами обошелся. Никогда я не видел ни одного человека, кроме него, кто ответил бы отказом на просьбу о помощи, если не считать того, как поступил Абу Мазин с Джабалем аль-Амми.
Однажды ночью этот Джабаль вышел из дома, где был в гостях. Он боялся ночного обхода и опасался, что кто-нибудь следит за ним, собираясь напасть. «А что, если постучать мне в дверь Абу Мазина,— сказал он себе,— и переночевать у него в первой попавшейся комнате или даже в прихожей, я ведь не причиню ему хлопот, а когда забрезжит рассвет, я выйду вместе с первыми ранними прохожими».