Тот же приятель рассказал мне также и это:
— Ели мы однажды у этого человека, тут же присутствовал его отец, а его сынишка то входил, то выходил. Этот мальчик заходил к нам много раз и все смотрел, как мы ели, и наконец сказал: «Сколько же вы едите, да не насытит Аллах ваше брюхо!» Тогда отец его, то есть дед мальчика, сказал: «Весь в меня, клянусь Аллахом, господином Каабы!»
Рассказал мне начальник стражи квартала Баб аль-Карх:
— Сказал как-то мне владелец бани: «Не удивить ли мне тебя рассказом об Салихе ибн Аффане? Каждый день на заре появлялся он и входил в баню, а когда я стоял вдали от лохани, в которой лежит мазь для удаления волос, он брал мазь и смазывал ею себе лобок и подмышки, затем закутывался в покрывало и шел мыться в толпе людей. На другой день он опять появлялся в такой же час и смазывал себе мазью голени и часть ляжек и садился, закутавшись в покрывало. Улучив момент, когда я чем-нибудь отвлекался, он мылся. Затем опять приходил он в такое же время и опять смазывал себе какую-нибудь другую часть тела. Так каждый день на заре он делал все то же самое, пока не израсходовал моей мази столько, сколько нужно было для смазки всего тела». Дальше он добавил: «Я даже видел, что край кармана его штанов был вымазан мазью».
Он находил неразумным варить пищу в сирийских котелках или охлаждать воду в мазарийских кувшинах, потому что сирийские котелки сочатся, а мазарийские кувшины всасывают влагу.
Рассказывал мне Абу-ль-Джахджах ан-Нуширвани: — Передавал мне поэт Абу-ль-Ахвас следующее: «Завтракали мы не раз у аль-Васияни. И он освобождал свои руки раньше нас, валился на свою постель и говорил: «Поистине мы кормим вас ради Аллаха, мы не желаем от вас ни мзды, ни благодарности»-
РАССКАЗ О ХАЛИДЕ ИБН ЯЗИДЕ
Это — Халид ибн Язид, вольноотпущенник Махла-бидов, по прозвищу Халавайхи-Попрошайка. В скупости, попрошайничестве и в накоплении богатств он достиг таких пределов, каких никто не достигал.
Поселился он в квартале Вану Тамим, и они его еще не знали. Однажды, когда он находился на одном из их собраний, остановился перед ним нищий. Он сунул руку в свой кошель, чтобы достать фальс,— басрийские же фальсы больше,— и ошибся, взял баглийский дирхем. Он и не заметил этого, пока не положил его на руку нищему. Когда же он это заметил, то взял дирхем обратно и дал нищему фальс.
— Мы считаем, что так делать непозволительно,— сказали ему,— более того, это и непристойно!
— Непристойно для кого? — возразил он.— Ведь не вашим же умом собирал я эти деньги, чтобы теперь вашим умом их разбрасывать. Да и этот нищий не дир-хемный, а фальсовый. Клянусь Аллахом, я узнаю это сразу по лицу!
— Ты разве знаешь попрошаек? — спросили у него.
— Как мне их не знать? — ответил он,— ведь я в молодости был каджар. А затем не было на свете ни одного мухтирани, ни мустарида, которого бы я не превосходил; не было ни одного шаххаза, ни кагани, ни бан-вана, ни караси, ни авва, ни мушаиба, ни филлаура, ни мазиди и ни истила, который бы не подчинялся моей власти. В течение тридцати лет я ел закури. Не было на земле ни одного каби, ни мукадди, над которым бы я
не был старшиной, так что мне подчинялся Исхак Кат-таль аль Хирр, Банджавайхи Шар аль-Джамаль, Амр аль-Каукиль, Джафар Кудри Калак, Карн Айрихи, Хамма-вайхи Айн аль-Филь, Шахраи Химар Айюб и Садавайхи Панк Уммихи.
Таким образом он хотел отбить у них всякую надежду на его деньги, после того как он узнал, что они люди жадные, алчные и к тому же плохие соседи.
Он был рассказчиком речистым и хитрым. Абу Су-лайман аль-Авар и Абу Саид аль-Мадаини, знаменитые рассказчики, годились ему в слуги.
Это он, умирая, сказал своему сыну:
— Вот я оставляю состояние, которое прокормит тебя, если ты сохранишь его, но тебе не на что будет кормиться, если ты его расточишь. Но еще лучше, чем эти деньги, другое: я оставлю тебе в наследство благочестивый обычай, я показал тебе, как правильно вести хозяйство, и я приучил тебя к бережливой жизни. И если бы я даже дал тебе какое-либо особое орудие, при помощи которого ты мог бы всяческими хитростями сохранять свое богатство, но при этом душа твоя не помогала бы тебе, то от этого ты не получал бы никакой пользы. И заповедь «не расточай» обратилась бы для тебя в соблазн, такой запрет нанес бы ущерб твоему повиновению.