Выбрать главу

Аль-Хизами говаривал:

— Я люблю мясо, которое хорошо разварилось, и я люблю также мясо, которое несколько твердовато.

Как-то я сказал ему:

— Как ты похож на того, кто сказал: «Я хочу мяса сразу от двух кур».

— А при чем тут его слова? — спросил он.— Ведь и я сам люблю мясо двух кур — одной хиласкийской, жирной, а другой хавамизской. дешевой.

— Нравится ли тебе, чтобы люди говорили: «Абдал-. лах скуп?» — спросил я его однажды.

— Да не лишит меня Аллах этого имени! — сказал он.

— Как это так? — спросил я.

— Когда говорят, что такой-то скуп,— это непременно означает, что этот человек богат,— ответил он,— ты мне только дай богатство, и тогда называй меня по-всякому, как тебе будет угодно!

— Но ведь не говорят также, что такой-то щедр, если этот человек не богат,— возразил я,— ведь такое название соединяет в себе похвалу с указанием на богатство, а название скупого соединяет в себе указание на богатство с порицанием, и ты выбрал из этих двух названий самое низкое и самое подлое!

— Но тут есть разница,— сказал он.

— Объясни, какая же? — попросил я.

— Когда говорят «скупой», то этим подтверждается, что у него в руках крепко держится богатство, а когда говорят «щедрый», то этим сообщается, что богатство уходит из его рук. В названии «скупой» содержится смысл порицания и богатства, а в названии «щедрый» содержится смысл расточения и похвалы. Богатство — блестяще и полезно, и оно приносит обладателю почести и могущество. Хвала же есть только ветер и насмешка, и слушать ее — слабость и недомыслие. Как мало пригодна щедрому похвала, клянусь Аллахом, когда в животе у него пусто, тело нагое, семья погибает, а завистник злорадствует!

Были мы у Давуда ибн Аби Давуда в городе Басите в дни, когда он управлял областью Каскар. К нему прибыли из Басры подарки, среди которых были и мехи с финиковой патокой, и он разделил их между нами. Каждый из нас взял себе то, что ему было дано, кроме аль-Хизами. Такое его поведение мне показалось странным, так как я не понял смысла его действий.

— Я хорошо знаю,— сказал я аль-Макки,— что аль-Хизами весьма скорбит, когда ему приходится давать,— ему это противно. Он стремится лишь брать — вот его желанная мечта! Если бы ему давали ехидн Сиджистана, или змей Египта, или гадюк аль-Ахваза, то он взял бы и их, если только слово «взять» было бы применимо к ним. Но, может быть, его целью было добиться для себя преимущества при дележе?

— Я его письмоводитель,— ответил он,— моя же дружба с ним еще более давняя. Не это у него было на уме! Здесь кроется что-то такое, чего мы не улавливаем!

Аль-Хизами как раз не преминул подойти к нам, и я спросил его об этом. Он немного пожался, но потом раскрыл свою тайну.

— Убытки от патоки вдвое превысят прибыль. Если принять ее, то это будет, по-моему, причиной начала неудач.

— Не будет ли первым убытком от этого расход на благодарность? — спросил я.

— А это и вовсе не приходило мне в голову,— ответил он.

— Говори же, что у тебя на уме! — сказал я.

— Во-первых, придется нанять носильщика,— ответил он,— потом многое ведь может случиться с этой патокой в дороге. Когда же она наконец дойдет до дома, под этим предлогом станут требовать приготовления асыды, еды из риса, и бистандуда. Если я продам ее, чтобы только избавиться от нее, вы меня обесславите и сделаете из меня посмешище. Если я оставлю ее у себя, она пойдет на асыду и ей подобные блюда. Придется покупать масло, а там еще что-нибудь другое. И патока это окажется вреднее семьи. А если я захочу сделать из нее финиковое вино, то мне придется взять напрокат котлы, а также купить чан, купить воду, нанять кого-нибудь, кто будет разводить огонь, и будет у меня только и дела, что заниматься ею. Если же я поручу все это служанке, то у нее запачкается одежда, и тогда на нас падет расход на щелок и мыло. К тому же, чем больше она будет работать, тем больше она будет есть. Если же патока испортится, тогда вообще будет сплошной расход и мы не получим за нее никакого возмещения, ведь уксус из вина бази окрашивает мясо, изменяет вкус пищи, похлебку делает черной и ни на что не годится, кроме как для сдабривания. И это только в том случае, если патока превратится в уксус, ведь в большинстве случаев она не превращается ни в вино и ни в уксус. А если, боже упаси, она не испортится и превратится в превосходное, прозрачное вино, то мы неизбежно станем его пить, душе нашей нелегко будет расстаться с ним. А если я буду сидеть дома, попивая вино, то из-за этого я потеряю возможность пить персидское вино с медом, есть жирных кур, превосходные закуски, каскарскую баранину, плоды из аль-Джабала и вдыхать свежие ароматные травы у того, у кого богатство не убывает и источник его не иссякает и в чьем доме мне нет дела до того, на какую сторону потом переметнется хозяин. Мало того, мне еще придется пропустить возможность участвовать в дружеской беседе и слушать прекрасную музыку. К тому же, когда я буду сидеть дома и пить это вино, то ведь со мною обязательно должен быть еще кто-нибудь и для него непременно понадобится малый дирхем мяса, тасудж сладких закусок, кират душистых трав, приправы для котла и дрова для топлива. А все это требует расходов. Это же чистое наказание, пагуба и отступление от добрых привычек.