— О Абу Усман,—сказал он,— ты ошибаешься, ошибка же умного всегда бывает большой, хотя до некоторой степени и извинительной, потому что он, когда ошибается, то ошибается обдуманно и сознательно. А по мере того как он напряженно размышляет, он все больше удаляется от истины и сбивается с правильного пути. Я не сомневаюсь, что ты как следует обдумал свой совет, но бойся того, против чего я тебя предостерегал, ибо это ужасно! Ведь то, как я поступаю, лучше всего показывает мою щедрость на угощение, лучше всего показывает мое стремление к тому, чтобы гости больше ели. Ведь хлеб, который лежит в изобилии на столе, отбивает охоту есть, ибо все, что постоянно находится перед глазами, и съедобное, и несъедобное, надоедает, и это убивает желание и уничтожает охоту к еде! Если бы, например, кто-нибудь сидел на ворохе превосходных фиников, или на куче отличных груш, или на целой сотне кистей великолепных бананов, то он ел бы лишь в той мере, в какой это казалось бы необыкновенным, и съел бы лишь столько, сколько он мог бы съесть, если бы опрятно одетый слуга принес ему эти плоды на чистом блюде, покрытом чистой салфеткой.
А кроме того,— сказал он мне, — наши друзья благоволят к нам, доверяют нам, не церемонятся у нас, они знают, что пища приготовлена именно для них и что лучше им есть ее, чем отдавать на уничтожение слугам и челяди. И если бы им понадобился хлеб, они попросили бы его, не стесняясь, и попробовали бы сделать это по меньшей мере один или два раза и не обвиняли бы меня заранее в скупости, не увидав последствий этой просьбы. Но если они так застенчивы, хотя у нас в доме они пользуются полной свободой, и у них появляются дурные мысли о нас, несмотря на то что они видят, какие мы несем ради них тяготы, то это люди, склонные к несправедливым и опрометчивым суждениям, и не в моих силах ни остановить человека, возводящего напраслину, ни удержать человека, судящего опрометчиво.
Я сказал ему:
— Я неоднократно видел, как эти люди едят у себя дома- и у своих друзей, и. видел, как они едят у тебя, и я усмотрел здесь разницу, и даже очень большую. Предположим, что они имеют пристрастие обвинять в скупости, что они слабы характером и что они особенно быстро поддаются дурным мыслям, так почему бы тебе не применить против всего этого лекарства, которое ничего не стоит, употребив то, в чем нет никакой ценности? Или почему бы тебе не перестать приглашать их, посылать за ними,с нетерпением ждать от них согласия? Люди же сами не навязываются к тебе, а приходят с твоего соизволения. И если ты хочешь проверить на опыте то, о чем я говорю, то перестань отправлять то и дело посланцев и письма с приглашениями и перестань сердиться на них, когда они запаздывают с ответом. А затем посмотри, что получится!
— Когда хлеба на столе бывает много,— ответил он,— то оставшийся после еды хлеб бывает запачкан и замаран жиром. Я же и смотреть-то не смогу на запачканный хлеб или на замаранную жиром лепешку, и мне совестно также вновь подать их на стол. И этот остаток пропадает зря, а Аллах не любит, когда что-нибудь пропадает зря!
— Некоторые люди приказывают вытирать хлеб и делают потом из него тюрю,— сказал я,— если ты последуешь их примеру и пойдешь по их пути, то этим ты достигнешь и того, чего ты сам желаешь, и того, чего желаю я.
— Да разве я не знаю, как делается тюря и из чего она состоит?! — возразил он.— Как мне избавиться от мысли, что ты именно так думаешь обо мне, и как мне воспрепятствовать, чтобы ты мне напоминал об этом? А вдруг люди рано или поздно узнали бы об этом, и как было бы это некрасиво?
— Ты в таком случае приказал бы давать его своей семье,— сказал я,— и запачканный белый хлеб мог бы пойти взамен чистого хлеба из непросеянной муки. К тому же, вытирая и обрезая его, можно было бы удалить приставший к нему жир.
— В моей семье, да смилуется над тобою Аллах, есть две семьи: одну из них я слишком высоко ставлю и уважаю, чтобы делать так, как ты говоришь, а другая в моих глазах не достигла того, чтобы ей роскошествовать, получая белый хлеб.