Он был убежден, что зимою он один сможет справиться с головою, будь она даже большого размера и целиком съедобна, но он сомневался, может ли он сохранять ее по частям летом, ибо летом у людей бывает меньше охоты есть головы, и вот он боялся, как бы не впасть в грех с остатками и не совершить преступления с излишком, и говорил: «Если я буду есть ее и дальше, уже насытившись, то мне не избежать гибельного вреда, но если бы я летом предоставил ее им, то они, не зная причины, стали бы требовать от меня этого и зимою».
Рассказал мне аль-Макки следующее:
— Был я однажды у аль-Анбари, вдруг входит рабыня его матери с пустым кувшинчиком и говорит: «Твоя мать велела сказать тебе вот что:
«Я узнала, что у тебя есть оплетенный кувшин с охлажденной водой, а сегодня жарко, так пришли мне немножко холодной воды в этом кувшинчике».— «Ты солгала,— сказал он,— моя мать слишком умна, чтобы прислать мне пустой кувшинчик, с тем чтобы я вернул его полным. Отправляйся и наполни его водой из вашего большого кувшина и вылей эту воду в наш, а затем наполни кувшинчик водой из оплетенного кувшина, чтобы вещь шла за вещь».
Таким образом, он хотел,— продолжал аль-Макки,— чтобы мать дала субстанцию за субстанцию и акциденцию за акциденцию, выигрывая только на разнице между двумя акциденциями, то есть между холодом и теплом, количество же субстанций и акциденций остается при обмене одним и тем же.
Он рассказал и это:
— Вошел я к нему однажды и вижу, что перед ним стоит корзинка с финиками, а напротив него сидит его кормилица. И всякий раз, съедая финик, он бросал ей косточку, она ее брала, некоторое время сосала, а затем откладывала.
— Оставлял ли он на косточке хоть немножко мякоти финика? — спросил я у аль-Макки.
— Клянусь Аллахом,— ответил он,— я видел, как она однажды обгрызала косточку, после того как обсосала ее, и он так закричал на нее, как будто она убила единственного его родственника. Ведь она должна была меняться с ним только акциденциями и оставлять ему субстанцию — она получала сладость косточки и отдавала ей взамен влажность слюны.
РАССКАЗ ОБ АБУ КУТБЕ
Рассказывал аль-Халиль:
— Абу Кутба извлекал доход с трех тысяч дина ров, однако был так скуп, что откладывал очистку своей выгребной ямы до того дня, когда выпадал
сильный дождь и вода лилась потоками, тогда он мо1
обойтись наймом только одного рабочего, который и выгребал нечистоты из ямы и выбрасывал их на улицу, где их подхватывал поток и сносил в канал, а между ямой и местом сброса было всего-навсего двести зира; и вот ради того чтобы увеличить свои богатства на два дирхема, он мог терпеливо ожидать месяц или два, даже если нечистоты переливались через край на улицу и причиняли вред людям.
И он продолжал:
— Как-то он, сидя с нами, несколькими курейшитами, взглянул на чистильщиков, которые выгребали нечистоты из его выгребной ямы и выбрасывали их на улицу, чтобы потоки воды унёсли их прочь, и сказал: «Не превращаются ли утки, козлята, куры, цыплята, фазаны, ячменный хлеб, мелкие соленые рыбки, порей, рыба гуафа — все они целиком в то, что вы сейчас видите? Зачем же переплачивать за предметы питания, которые, как и все дешевое, в конце концов подпадают под одно и то же понятие?»
Рассказал аль-Халиль еще и это:
— Я слышал, как он говорил: «Смотрите не выпускайте тихо ветры в одежде, в которых вы ходите, а также и в одеяла, под которыми вы спите, ибо эти ветры в изобилии порождают вшей! Говорю это, клянусь Аллахом, потому что знаю!»
«А знаете ли вы,— говорил он дальше,— что звук «дубит»?»—«Как это так — звук «дубит»? — спросили мы. «Тихо выпускать ветры — все равно что громко выпускать ветры, но только без звука,— ответил он, — и те и другие одинаково выходят из одной бутылки, каким же образом одни бывают без неприятного запаха, а другие вонючие? Это именно и доказывает вам, что звук «дубит» их!»
Он продолжал:
— Их трое братьев: Абу Кутба, ат-Тияль и Бани (Баби), происходившие от Аттаба ибн Усайда. Один из них совершал хадж за Хамзу, говоря: «Он пал мучеником, прежде чем мог совершить хадж». Другой приносил жертвы за Абу Бакра и Омара, говоря: «Оба они нарушили сунну, не принеся жертвы». И последний разговлялся за Айшу в течение трех дней после празднества жертвоприношений, говоря: «Она, да смилуется над нею Аллах, ошибочно постилась в дни праздника. Кто-нибудь другой постится за своего отца или за мать, а я разговляюсь за Айшу».
Рассказала мне женщина, сведущая в делах, следующее:
— В квартале происходило траурное собрание, на котором сошлись старухи квартала. Увидев, что устроители траурного собрания приступают к обряду оплакивания, старухи отошли в сторону и стали беседовать. И вот когда они так разговаривали, то заговорили о любви сыновей к своим матерям и о том, что они дают им на содержание. Каждая из них рассказывала о том, что дает ей ее сын. И вот одна из них говорит, а У мм Филавайхи молчит, а была она женщиной благочестивой, и сын ее проявлял набожность, но исповедовал скупость, у него была лавка на кладбище Бану Хисн, где он торговал разным старьем.