И если тот говорил: «Я не сплю всю ночь, меня губит бессонница»,— то он отвечал: «Да разве даст тебе спать твой набитый желудок, твой вздутый и урчащий живот? Если только тебя не будила жажда, которая мешает людям спать, ведь тот, кто много пьет, тот часто и мочится, а кто всю ночь то пьет воду, то мочится, как же к нему придет сон?» Но если он говорил: «Едва только я положу голову, как лежу, что брошенный камень, до утра»,— то он отвечал: «А это потому, что пища опьяняет, дурманит и отупляет; она увлажняет мозг, смачивает вены, и все тело от нее расслабляется. А если бы сказать правду, то ты должен бы спать и день и ночь».
Если же тот говорил: «Проснулся я сегодня и никак не хочу есть»,— то он отвечал: «Смотри не ешь мало и не ешь много, ибо съесть мало без охоты вреднее, чем съесть много с охотой. Да и стол скажет: «Горе мне от такого, кто заявляет: «Я не хочу!» А затем, как же ты сегодня захочешь есть, когда ты вчера поел за десятерых!»
Частенько говаривал он своим сотрапезникам: «Смотрите не ешьте с похмелья, ибо лекарство от похмелья — новое питье. Похмелье — это ведь несварение, а имеющий несварение, если станет еще есть, наверняка умрет. Смотрите также не ешьте много после пиявок, кровопускания и бани. А в течение всего лета вы должны есть слегка, в особенности же избегайте мяса».
Он говорил еще: «Людей портит не кто иной, как сами же люди. Посмотрите на того, кто выпускает громко ветры, говорит глупости и отпускает неприличные шутки;
ведь если бы не было людей, которые смеются или притворяются смеющимися, или даже таких, которые благодарят его за это,— ведь такому только и нужно одобрение со стороны, — то никто бы не стал выпускать громко ветры и никто бы не силился рассказывать забавные истории, кроме тех, для кого это ремесло. Когда люди говорят о жадном обжоре и о человеке с ненасытным брюхом, «такой-то хорошо ест»,— это, безусловно, гибельно для него: у него возрастает желание к еде, и он превращает ее даже в постоянное занятие. А иногда даже из-за таких слов, из-за дружбы или из-за удивления, которое он вызывает у людей, он поедает сверх силы столько пищи, что это приводит его к смерти. Потом он непрестанно атакует людей и, поедая у них все запасы, оставляет их без пищи. И если бы они вместо слов «такой-то хорошо ест» говорили бы «такой-то ест хуже всех людей», то это было бы благом и для них, и для него».
Скупой на пищу постоянно приглашает к себе кого-нибудь ненасытного брюхом, приготовив для него вкусную еду, чтобы не допускать о себе толков и наперед опровергнуть по отношению к себе подозрения в скупости. Если бы сила зуба считалась одним из достоинств, а обладатель его удостаивался бы похвал на собраниях, то пророки были бы самыми большими едоками среди тварей и, значит, Аллах, преславно имя его, наделил бы их таким желанием к еде, какого он не дал никому из тварей в мирах. А как же это может быть, ведь в хадисах говорится: «Верующий ест в одну кишку, а лицемер в семь кишок». Разве мы не видим, как верующие осуждают жадность, ненасытность и обжорство и восхваляют умеренность и воздержание в пище? Разве пророк, да благословит его Аллах и приветствует, не сказал так: «Вот кому бы я указал красивую и умеренную в еде девушку»? А один человек, ругая Айюба ибн Сулаймана ибн Абд аль-Малика, между прочим, сказал: «Твоя мать умерла от неутоленной жажды, а отец от несварения!»
И далее, слышали ли вы когда-нибудь, чтобы кто-либо хвастался тем, что его отец много ел, и говорил бы: «Я сын самого большого едока среди арабов!» А вот мы видели любителей вина и молодцов, которые хвалились тем, что много пьют, а равно и тем, что мало отягчают себя едой. И арабы также говорят, повторяя слова поэта:
Кусочком печенки его ты насытишь сполна,
Но жажду его не залить бурдюками вина.
И еще:
Не пялится в котел, когда приходит в гости,
Не станет обгрызать при посторонних кости.
И еще:
Ноги не ноют, усталости тело не знает,
Голод не гложет и сафар нутро не терзает.
(Сафар — это змеи в животе, они возникают от излишней пищи, несварения, порчи и пресыщения.)
Однажды Таммам пил вино, а перед ним пел певец. От возбуждения Таммам разорвал на себе рубашку и крикнул своему вольноотпущеннику по имени аль-Мах-луль, который был рядом:
— Горе тебе, рви и ты свою рубашку!
А этот аль-Махлуль был поистине чудом.