Абу Якуб аз-Закнан, бывало, говорил:
— С тех пор как я владею богатством, я не сижу без мяса.
Когда наступала пятница, он на один дирхем покупал говядины, на даник покупал муки, на даник — баклажан, на даник — тыквы; когда же была пора моркови, то он покупал на даник и моркови и из всего этого готовил сикбадж. В этот день он сам и его семья ели свой хлеб с тем, что было сверху котла, а именно с оторвавшимися в котле кусочками лука, баклажан, моркови, тыквы, жира и мяса. Когда наступала суббота, то они крошили в похлебку свой хлеб; когда наступало воскресенье, то они ели лук; когда наступал понедельник, то они ели морковь; когда наступал вторник, то они ели тыкву; когда наступала среда, то они ели баклажаны, когда наступал четверг, то они ели мясо. Поэтому-то он и говорил: «С тех пор как я стал владеть богатством, я не сидел без мяса!»
Рассказывали наши друзья:
— Остановились мы у одних людей из населения аль-Джазиры. И вот оказывается, что местность их холодная, а дрова у них самые скверные, вся же земля вокруг сплошной лес из тамарисков. «Ведь нет ничего превосходнее тамариска»,— сказали мы. «Да, он превосходен,— ответили они,— и от этого-то превосходства мы бежим».
Дальше они продолжали рассказывать:
— Что же заставляет вас бежать от него? — спросили мы. «От запаха тамариска быстро переваривается пища, а семья у нас большая»,— объяснили они.
Люди порицают жителей аль-Мазиха и аль-Мудайби-ра за многое, например, за то, что хошканан у них приготовляется из ячменной муки, а начинка для него вместо орехов и сахару делается у них из непросеянной муки. Жители аль-Мазиха не пользуются известностью, как скупые, но живут они хуже всех других людей, и их убогость соответствует их средствам. Мы же будем рассказывать здесь о скупых, которые совмещают в себе скупость с богатством, «плодородие своей страны с жизнью людей бесплодной земли». А те, кто стесняет себя, потому что он стеснен во всем и ничего другого не знает, исключаются из этого разряда людей.
Вот что рассказывает аль-Макки:
— Был у моего отца дядя по имени Сулайман аль-Касри, по прозвищу «Обладатель богатства», а назывался он так за большое богатство. Сулайман любил меня, когда я был несовершеннолетним мальчиком; однако, несмотря на такую родственную любовь, он никогда ничего мне не дарил; в этом он превзошел всех скупых. Однажды зашел я к Сулайману и увидел, что перед ним лежали кусочки корицы ценою не более кирата; когда Сулайман насытился ею, я протянул было за корицей руку, но, встретив его взгляд, отдернул ее. «Не смущай-
ся,— сказал он, — успокойся и не стесняйся, будь как дома, ведь у меня ты можешь делать что угодно, бери ее всю, всю целиком и полностью, она твоя без остатка, я ведь не скупой. Аллах свидетель, как я радуюсь, что на долю тебе выпало такое благо!» Но я отказался от этого блага и не притронулся к корице. Вышел я, не простившись с ним, уехал в Ирак. И с тех пор до его смерти мы друг друга не видели.
Алт-Макки рассказывал также следующее:
— Однажды я декламировал стихи Имруулькайса:
О, сколько у нас молоком истекающих коз,
Рога, словно копья, вздымает бредущее стадо.
И масла, и сыра с избытком в жилищах у нас,
В достатке живем, не страшимся ни жажды, ни глада.
Сулайман, услышав их, сказал: «Если бы он упомянул еще кое-что и об одежде, то стихи были бы превосходны».
Этот же самый Сулайман сказал Яхье ибн Халиду, когда тот сделал пролом в горе Абу Кубайс и расширил таким образом свой двор:
— Яхья, ты покусился на честь старейшины гор, потряс ее и сделал в ней щербину!
Когда Сулайману поставили в упрек, что он редко смеется и часто бывает угрюм, то он ответил:
— Удерживает меня от смеха то, что когда человек смеется и приходит в благодушное настроение, он более всего расположен к щедрости.
Однажды ночью провожал меня по пути из Соборной мечети Махфуз ан-Наккаш, и когда мы подошли к его дому, который был ближе к мечети, чем мой, то он просил меня переночевать у него.
— Куда ты пойдешь,—сказал он,—в такой дождь и холод, ведь мой дом все равно что твой дом, да к тому же так темно, а при тебе и огня нет. У меня же дома имеется молозиво, какого люди не видывали, и финики лучшего качества, как раз под стать этому молозиву.
И я завернул к нему. Он некоторое время где-то промедлил, а потом принес чашку молозива и блюдо с финиками; когда же я протянул было руку, так он сказал: