— О Абу Усман, ведь молозиво — тяжелая пища, теперь ночь, и двигаться не придется, на дворе же дождь и сырость, а ты ведь уже в летах и часто жалуешься на паралич одной стороны, и у тебя скоро появляется сильная жажда, к тому же ты вообще не ужинаешь. Если ты поешь немного молозива, то будешь ни сыт ни голоден, а между тем ты только раздразнишь свое желание и бросишь есть именно тогда, когда тебе больше всего захочется. Если же ты поешь не в меру, то нам придется провести беспокойную ночь, заботясь о тебе: ведь мы не припасли для тебя ни вина, ни меду, чтобы помочь тебе. Говорю тебе все это, чтобы ты не сказал завтра: «Было то и было се». Поистине я оказался в пасти льва. Если бы я не угостил тебя, как обещал, то ты бы сказал: «Он поскупился и передумал». А если бы я принес угощение и не предостерег тебя о вреде, который оно может причинить тебе, то ты мог бы говорить, что я тебя не пожалел и не дал совета. Теперь меня нельзя обвинить ни в том, ни в другом. Выбирай сам: еда и смерть или немножко терпения и сон в мире?
Никогда я не смеялся так, как смеялся в эту ночь, съев все, что он принес, и, думается мне, что переварил это только благодаря смеху, хорошему настроению и веселью. А если бы со мной был еще кто-нибудь, кто оценил бы всю прелесть его речей, то, наверно, я бы кончился от смеху, но когда человек смеется в одиночестве, то смеется и в половину не так, как с приятелями.
Абу-ль-Камаким говорил:
— Первое правило хозяйственности — это не возвращать того, что попадает тебе в руки. Если вещь, попадающая мне, моя собственность, то, несомненно,, она таковой и останется, а если же она не является моей собственностью, то все же я на нее имею более прав, чем то лицо, которое передало ее мне. Ведь кто выпускает из своих рук какую-либо вещь, передав ее другому без необходимости, то он тем самым обращает эту вещь в собственность этого лица, ведь ознакомить тебя с нею все равно что отдать ее в собственность.
Так поступал Абу-ль-Камаким и в жизни. Однажды обратилась к нему женщина: «Слушай, Абу-ль-Кама
ким,— сказала она,— я вступаю в «дневной» брак с одним человеком, и вот уже наступает назначенное время, а я еще не готова; вот тебе лепешка, обменяй ее на мирт, а на этот фальс купи мне душистого масла; и ты будешь вознагражден свыше. И может быть, через тебя Аллах внушит в сердце этого человека любовь ко мне и он даст мне что-нибудь на пропитание благодаря тебе; теперь же, клянусь Аллахом, я нахожусь в бедственном положении и дошла до крайности».
Абу-ль-Камаким, взяв лепешку и фальс, ушел и более не вернулся. Через несколько дней женщина встретила его.
«Слава Аллаху, что ты сделал со мной, неужели же ты не чувствуешь сострадания ко мне?» — «Как жаль,— ответил ей Абу-ль-Камаким,— я потерял фальс и с горя съел лепешку».
Абу-ль-Камаким увлекся одной женщиной и настойчиво преследовал ее, проливая перед ней слезы, пока она не смилостивилась над ним; женщина эта была богата, а Абу-ль-Камаким беден; однажды он попросил ее приготовить для него харису.
— Вы, женщины, отлично умеете готовить это блюдо,— сказал он.
Спустя несколько дней он таким же образом пожелал блюдо из голов, а вскоре попросил хайсу; но когда он потребовал тафшилу, то она ему сказала:
— У других людей любовь обыкновенно заключается в сердце, печени и внутренностях, твоя же любовь не идет дальше желудка.
Абу-ль-Асбаг рассказывал:
— Однажды Абу-ль-Камаким сватал у одного племени женщину и все приставал к ним с расспросами об ее состоянии, подсчитывая его. «Мы тебе все рассказали,— ответили ему,— а вот ты сам скажи нам, что у тебя есть?» — «К чему спрашивать о моем состоянии,— ответил он,— ее имущества хватит и на меня, и на нее!»
Слышал я, как один из убуллийских шейхов утверждал, что бедняки города Басры лучше бедняков города Убуллы.
— Почему же ты их предпочитаешь? — спросил я его.
— А потому,— ответил он,— что они оказывают богачам больше уважения и лучше знают свои обязанности.
Однажды двое убуллийцев спорили между собой и один из них наговорил другому много грубостей и получил в ответ то же самое, но все присутствовавшие при этом очень возмутились.
— Что вас так возмущает? — спросил я, не находя никакой причины для недовольства.— Ведь они рассчитались.
— Этот человек,— возразили мне,— богаче, и если мы оставим его проступок без внимания, то позволим нашим беднякам вести себя наравне с богачами, а это пагубно.
— На каком же основании Риях заставляет меня выслушивать обидные слова,— говорил Хамдан ибн Сабах,— а я не могу делать того же самого? Разве он богаче меня?