Рассказали мне аль-Хизами, аль-Макки и аль-Аруди следующее:
— Мы слышали, как Исмаил говорил: «А разве не все единогласны в том, что скупые в общем умнее, чем щедрые? Вот у тебя собралось целое общество, среди нас есть такие, которых люди считают скупыми, есть и такие, которых люди считают щедрыми. Смотри же, какая из этих двух сторон умнее? Вот здесь я и со мною Сахль ибн Харун, и Хакан ибн Субайх, и Джафар ибн Саид, и аль-Хизами, и аль-Аруди, и Абу Якуб аль-Хурайми. А вот с тобою кто, не один ли только Абу Исхак?»
Рассказал мне аль-Макки следующее:
— Сказал я однажды Исмаилу: «Никогда я не видел такого человека, кто бы тратил свои деньги на людей, а потом сам, обратившись к ним с нуждой, получил бы от них помощь»,— «Если бы то, что делают такие благодетели, было направлено на снискание благоволения Аллаха и не было бы противно правде,— ответил он, — то Аллах не собрал бы против них коварство и низость всего мира. Если бы этот расход был сделан на должное, то Аллах, преславно имя его, не послал бы им испытания среди всех своих тварей!»
Рассказал мне Таммам ибн Абу Нуайм следующее:
— Был у нас сосед, у него шла свадьба, и всю пищу он сделал для нее в виде фалузаджи. И когда ему сказали: «Какой же большой расход у тебя!» — он ответил: «Я терплю большие траты, чтобы быстрее обрести покой. Да проклянет Аллах женщин, но я не сомневаюсь в том, что тот, кто слушается их, еще хуже их!»
А вот рассказ, который мы когда-то слышали:
«Передают, что некий человек дошел в скупости своей до предела и стал в ней имамом. И бывало, когда попадал к нему в руки дирхем, то он с ним разговаривал, нашептывал ему и твердил ему такие слова: «Да буду я тебе выкупом», «Как ты долго ко мне не приходил!» Между прочим, он ему приговаривал: «Сколько земель ты прошел, сколько кошельков ты покинул, сколько низких ты возвысил и сколько высоких ты унизил! У меня же ты не будешь «ни раздет, ни печься на солнце!» Затем он бросал его в свой кошель и говорил: «Покойся во имя Аллаха в таком месте, где ты не будешь унижен и оскорблен и откуда ты не будешь вытеснен!» И, раз положивши туда дирхем, он никогда его уже потом не вытаскивал.
Однажды его домашние страстно и очень долго наста ивали, чтобы он потратил на них дирхем, он отбивался от них насколько мог, но в конце концов взял-таки один дирхем, но только один. И вот идет он своею дорогой и вдруг видит заклинателя змей, который выпускал на себя змею, чтобы заработать дирхем. «А я-то собираюсь ради того, чтобы какой-нибудь разок попить и поесть, погубить вещь, из-за которой люди рискуют жизнью! — подумал он. — Клянусь Аллахом, ведь это не что иное, как указание для меня от Аллаха!» Он тотчас же вернулся домой и водворил этот дирхем в свой кошель. Его домашние терпели от него беду и даже желали ему смерти, чтобы избавиться от него, хотя бы через смерть, и жить одним без него. Когда он умер, то они подумали, что наконец получили покой от него, но прибыл его сын и вошел во владение его состоянием и его домом. «Что ел мой отец с хлебом? — спросил он.— Ведь самый большой вред проистекает именно от этой приправы!» — «Он приправлял хлеб своим сыром»,— ответили они. «Покажите-ка мне его!» — приказал он. И вот он видит на куске зазубрину наподобие канавки от следов трения куском хлеба. «Что это за ямка?» — спросил он. «Он не резал сыра, а только потирал хлебом по его поверхности, и вот он сделал ямку, как ты видишь»,— ответили они. «Так вот что погубило меня и поставило в такое трудное положение! — сказал он.— Если бы я это знал, то не молился бы за него!» — «А что же ты сам собираешься делать?» — задали они вопрос. «Я положу его поодаль и буду помахивать перед ним куском хлеба!»—ответил он».
Мне не нравятся эти последние слова, ведь для преувеличения нет предела! Мы же рассказываем о том, что действительно было среди людей, и о том, что могло бы быть среди них, будь это что-либо в этом роде или какой-нибудь довод или образ действия. А эти последние слова не относятся к тому, о чем следовало бы нам упоминать; что же касается рассказа об этом человеке в остальном, то его, безусловно, стоило здесь привести.
Рассказал Ибн Джухана ас-Сакафийя следующее:
— Удивляюсь я тому человеку, который отказывает просящему в вине, потому что вино просят только тогда, когда пускают кровь, или когда ставят пиявки, или в день, когда приходит гость, или в день, когда едят свежую рыбу, или в день, когда принимают лекарство. Мы не видели никогда, чтобы человек просил вина, уже имея его у себя, с целью его припасать и собирать в одни руки или с целью его продавать и зарабатывать на нем деньги. И это такая вещь, которую не худо просить, которую не худо дарить, которой не худо и воздействие. Да оно, собственно, имеется в изобилии и дешевое. Какое же основание отказывать в нем? По-моему, отказывает в нем лишь тот, в ком нет ни малейшей доли благородства. А я вот не боюсь, что потерплю недостачу в моем вине, потому что, подавши его на стол, я скрываюсь от моих сотрапезников на столько времени, на сколько времени я вынес пить вина, и оно на столе остается нетронутым, как было, и, таким образом, я, значит, милостиво угостил их тем, что не приносит ущерба. А кто откажется угостить людей без ущерба для себя, тот далек от того, чтобы угощать людей в ущерб оебе.