Когда его брат прочитал это письмо, он счел это дело весьма опасным и напугался. Он долго обдумывал его и вдоль и поперек, но эти размышления не прибавили ему большей ясности. Тогда он собрал своих детей, обратился к ним со всею строгостью и спросил: «А может быть, кто-нибудь из вас сказал невольно нехорошие слова, если только эта беда не случилась по вине женщин?» И когда он убедился, что все домашние в этом деле неповинны, то направился к брату пешком, босой и спросил: «Что побуждает тебя к этому разделу и разрыву? Позови сейчас благочестивых людей из прихожан мечети, и я при них, как при свидетелях, скажу, что тебе можно полагаться на меня в сохранности владений. Перенеси все находящееся в моем жилище имущество в свое жилище; проверь все это немедленно, и если ты найдешь, что я плутую и выкручиваюсь, то делай что хочешь. Просьба моя к тебе теперь, чтобы ты сообщил мне, в чем я виноват».— «Никакой вины за тобою нет,— ответил он,— но раздел этот обязательно должен совершиться». И оставался брат у него в тот день до полудня и все умолял его, а потом еще и до полуночи просил его и молил. Он так долго упрашивал его и так изнемог, что наконец тот сказал ему: «Расскажи-ка мне о блюдах с финиками, которые ты ставишь, о циновках, которые ты стелешь на улице, о холодной воде, которую ты приказываешь подавать, о тех людях, которых ты собираешь у моей двери по пятницам! Как будто ты думаешь, что мы слепы к этому великодушному деянию! Но ведь если сегодня ты будешь их кормить финиками барим, то завтра ты дашь им финики суккар, а послезавтра финики хильбаса. А после пятниц это будет происходить и в остальные дни недели. Потом свежие финики превратятся у тебя в обед, а обед потянет за собою ужин. Затем ты перейдешь и к одежде, и к козлятам, и к ягнятам, и, наконец, ты будешь делать подарки. Клянусь Аллахом, из чувства сострадания я не пожелал бы этого государственной казне и всем поземельным налогам страны, а не то что имуществу купца, который собирал его по хаббам, киратам, даникам, по четвертям и половинкам!» — «Да буду я тебе выкупом,— сказал брат,— ты хочешь, чтобы я никогда не ел фиников с ними, не говоря уже о прочем? Более того, никогда, клянусь Аллахом, я не буду говорить с ними!» — «Смотри, не совершай ошибки дважды,— сказал он,— подать им основание надеяться на тебя — это раз, и навлечь на себя их вражду — это два. Закончи это дело за счет того, как ты его начал. Согласись, спасен будешь!»
РАССКАЗ ОБ АБУ-ЛЬ-ХУЗАЙЛЕ
Абу-ль-Хузайль подарил как-то Мувайсу курицу И курица эта самая, которую он ему подарил, была хуже, чем те, которые выбирали обычно для Мувайса, но по своему благородству и по доброте нрава он выразил удивление ее жирности и приятному вкусу. Он знал, что Абу-ль-Хузайль был очень прижимист.
— Как ты нашел, о Абу Имран, мою курицу? — спросил Абу-ль-Хузайль.
— Это было чудо из чудес! — ответил тот.
— А знаешь ли ты, какой она породы, и знаешь ли ты, какого она возраста,— допытывался он,—ведь курица хороша по породе и по возрасту. А знаешь ли ты, что давали мы ей есть и в каком месте ее откармливали?
Так он говорил не переставая, а Мувайс посмеивался таким смешком, который понимали только мы, но не понимал сам Абу-ль-Хузайль. Абу-ль-Хузайль был самым доверчивым, самым простодушным, самым бесхитростным из людей. Когда заходила речь о курице, то он восклицал:
— Куда там ей, о Абу Имран, до той курицы!
Когда говорили об утке или козочке, о верблюжатине
или говядине, он замечал:
— Куда там этому мясу до мяса той курицы!
Когда Абу-ль-Хузайль находил жирной какую-либо
птицу или животное, то он добавлял:
— Нет, клянусь Аллахом, все-таки не так жирна, как та курица!
Когда упоминали о приятном вкусе жира, то он говорил:
— Жир вкусен в коровах, в. утках, в брюшке рыб и в курах, в особенности в той породе кур!
Когда говорили о возникновении чего-либо или о прибытии какого-либо человека, то он добавлял:
— Это было через год после того, как я подарил ее тебе.
Или:
— Между прибытием такого-то и посылкой той курицы прошел только один день.
Она была образцом всего и также во всех случаях была вехой во времени.
Обратился Абу-ль-Хузайль однажды к Мухаммаду ибн аль-Джахму, когда я и мои друзья находились у него, и сказал:
— Я такой человек, у которого все ладони исколоты, ничего-то я не берегу. И эта вот моя рука умеет приобретать, но в расходовании она бестолковая. Как ты думаешь, сколько сотен тысяч дирхемов раздала она друзьям во время званого собрания? Абу Усман знает об этом. Прошу тебя, о Абу Усман, скажи, ради Аллаха, знаешь ли ты об этом?