— Нет,— отвечали они.
— А вот у меня есть одно соображение, которое полностью разъяснит все, о чем вы упоминали! — воскликнул он.
— Какое же? — спросили они.
Тогда он ответил:
— Если близко живущий должник, который должен мне тысячи динаров, узнает, с какой настойчивостью я взыскиваю свое с далеко живущего должника, который должен мне лишь фальсы, он сам принесет то, что должен, и уже не будет иметь в душе поползновений на мое добро. Таким образом, эти хождения не только возвращают мне мои деньги, но и обеспечивают длительный покой для моего тела. А потом я волен буду и отказаться от этого покоя, и заменить его своими делами, как захочу. Есть еще и другое соображение. Если бы эти малые деньги не были бы остатком от большого долга и не связывались бы с таким долгом, о котором все знают, то мне позволительно было бы и отказаться от них. Но отнюдь непозволительно оставить что-нибудь из долга невзысканным и тем разжечь у других должников поползновение на остатки.
Тогда они поднялись и воскликнули все в один голос:
— Нет, клянемся Аллахом, никогда впредь не будем мы спрашивать тебя о трудных вопросах.
Рассказывал мне брат Мухаммада аль-Макки, Ахмад аль-Макки, который общался с Абу Саидом в связи с перекупкой и другими делами, а также ради бесед с ним и его чудачеств, следующее:
— Однажды сказал я ему: «Ты ведь очень богат, и ты знаешь то, что неведомо нам, рубашка же у тебя грязная, почему ты не прикажешь ее выстирать?» — «А если бы я был беден и не ведал и того, что ты знаешь, как тогда сказал бы ты мне? Вот уже шесть месяцев, как я размышляю над этим, но мне еще не стало ясно, как правильно здесь поступить. Иной раз я говорю себе: когда одежда становится грязной, она разъедает тело, подобно тому как ржавчина разъедает железо; когда одежда несколько раз влажнеет от пота и опять высыхает и на ней накапливается грязь и застывает, то разъедаются нити и перепревает пряжа, не говоря уже о зловонном ее запахе и отвратительном виде. Кроме того, ведь я такой человек, который ходит к дверям должников, а слуги моих должников прямо-таки верзилы. Как ты думаешь, что они сделают, когда они увидят меня в грязных отрепьях и затасканных лохмотьях, похожим на кузнеца? Они либо надерзят мне, либо захлопнут передо мною дверь. И все это принесет нам вред, а при хозяйственном подходе к денежным делам нужно избегать всего того, что помогало бы должнику задерживать уплату; кроме того, при этом тебя часто охватывает гнев, а разгневанный человек наталкивается только на неприятности.
И после того как все эти мысли промелькнут у меня в голове, я собираюсь выстирать рубашку. Но только я хочу приступить к этому, как вселяется в меня какой-то дух противоречия, который внушает мне, что он говорит от имени благоразумия и ума, и шепчет: «Прежде всего получится расход на воду и мыло. И рабыня, если она будет трудиться больше, то и есть будет больше. Мыло — это ведь нура, а нура разъедает ткань одещды и изнашивает шелк. Одежда все время находится в опасности, пока она не идет на отбелку и катанье; затем, когда ее вывешивают на веревке, она непрерывно подвергается всяким рывкам, дерганью, разрывам от зацепок». В день стирки мне неизбежно придется сидеть дома, а раз я буду сидеть дома, значит, откроется путь для всяких расходов и страстей. Выстиранную одежду необходимо катать, и если мы будем катать дома, то мы ее порвем, а если мы отдадим ее отбельщику, то это будет расход на расход, иногда же при этом ее может постигнуть какая-нибудь неприятность, что еще хуже. Далее, всякий раз, когда я сижу дома, мои должники распускают обо мне слухи и призывают на мою голову всяческие болезни и несчастия, ибо в такое время в них сильнее, чем раньше, пробуждается испорченность, недобросовестность и жадность. И вот когда я надену рубашку, чистую, красивую, сухую и приятную, то тогда станут виднее на моем теле грязь и волосатость, а до стирки все это соединялось вместе, одно к одному, но когда я таким образом разделю их, то обнаружу то, что раньше не было видно, и мне придется обращать внимание на то, на что я раньше не обращал никакого внимания. Тогда придется отправиться в баню. Но если я пойду в баню, то это уж будет тяжкий расход, к этому надо добавить еще и то, что я рискую там одеждой. У меня молодая, красивая жена, и вот когда она увидит, что я удалил мазью волосы на теле, помыл голову и надел чистые одежды, то она со своей стороны встретит меня надушенной, одетой в лучшие свои платья и с вызывающим видом предстанет предо мной. А я ведь самец, а самцу, когда возбудится, ничто уже не помешает потерять голову, и когда я захочу совокупиться с ней и она увидит мою страсть, тут она и начнет несчетно сыпать на меня свои требования. Затем нам понадобится нагревать воду. Хуже же всего этого, что она забеременеет и ей понадобится кормилица. И одолеют нас тогда трудности, каким не будет предела».