Было много и других обстоятельств, часть которых забыл Ахмад, а другую часть я сам.
Этот самый Абу Саид при своей скупости был самым самолюбивым из людей и самым обидчивым. Дело у него в этом отношении заходило далеко, а как далеко, видно из следующего.
Ходил он к одному человеку из племени Сакиф, чтобы взыскать с него тысячу динаров, срок уплаты которых истек. Иной раз он так долго засиживался у должника, что наступало время обеда и он обедал у него, но при этом не переставал требовать с него долг. Когда он увидел, что проволочкам нет конца, то однажды, сидя у того должника за столом, сказал:
— С этих денег зекат уже уплачен. Ведь когда мы выпускали эти деньги из наших рук, то наперед знали, что это повлечет за собой потери и долгие споры и что эти деньги превратятся даже в наследство после тебя. Затем мы согласились ради тебя на малую прибыль, ибо думали, что ты исправный плательщик, и если бы не это, мы бы не довольствовались такою малою выгодою. И если эти деньги согласно условию должны быть возвращены через год — потом я по своей доброте при взыскании мог бы дать тебе льготу в один месяц или два,— а затем они оставались бы у меня без движения еще один месяц или два, пока я не нашел бы такого, как ты, другого заемщика, то за все это время не было бы прироста и это шло бы за мой счет. Для такого, как ты, должно быть достаточно и немногих слов: но я вот долго требую с тебя и ты долго оставляешь мои требования без внимания.
Говоря все это, он не прекращал еды.
Обратился тогда к нему присутствующий при этом другой сакифит и намекнул ему, что если бы он хотел взыскать деньги, как полагается, то это должно было бы произойти в мечети, а не в таком месте, где он сидит за обедом. Тотчас же Абу Саид прекратил еду, кровь ударила ему в лицо, и посмотрел он на этого сакифита, как рассвирепевший верблюд, а самого его трясло от гнева, а затем повернулся к нему и сказал:
— Да не будет у тебя матери! Я по своему благоразумию брал себе приправу прямо из частично вкопанного в землю кувшина с уксусом, пока он не истлел, я люблю богатство в той же мере,как ненавижу бедность, ненавижу же я бедность постольку,поскольку я гнушаюсь терпеть унижение. Ты намекаешь мне, да не будет у тебя матери, что я зарюсь на его обед. Клянусь Аллахом, ведь ел я с ним лишь для того, чтобы он устыдился перед святостью совместной трапезы и чтобы его благородство побудило бы его ускорить наше дело.
Затем он поднялся, держа в руках расписку, на которой была его печать, и стал растягивать ее по стене, пока не разорвал, потом плюнул на написанное на ней, потер одну часть о другую, изорвал все на мелкие куски и бросил на землю. После этого он сказал всем, кто при этом присутствовал:
— Вот тысяча динаров, которые был мне должен отец такого-то. Будьте все свидетелями, что я получил их от него, что он чист передо мной и я ничего больше не имею с него требовать.