— Ты думаешь, что твой поступок укроется от меня? — спросил он у своего пекаря.— Ты ведь стараешься его пережарить не для того, чтобы сделать его вкуснее, а чтобы таким образом собрать весь жир и использовать его для себя.
Услышал про это его брат и сказал:
— Как часто невежество бывает лучше, чем знание!
Некий человек всегда застигал аль-Джаухари за приемом пищи, он хорошо выбирал время для прихода и никогда не ошибался. Когда он входил, а люди в это время уже ели или стол был накрыт, то восклицал:
— Да проклянет Аллах кадаритов. Кто мог бы помешать мне есть эту пищу, ведь в «хранимой скрижали» записано, что я буду ее есть?
Так как он часто это делал, то Риях сказал ему
— А ты приходи поздно вечером или рано утром, и если найдешь хоть что-нибудь, то тогда и проклинай кадаритов, проклинай их отцов и матерей!
Принес слуга Халиду ибн Сафвану блюдо с персиками, которые не то были получены как подарок, не то сорваны слугой в саду. Когда слуга поставил это блюдо перед ним, он сказал:
— Если бы я не знал, что ты уже ел персики из этого блюда, я бы дал тебе скушать один.
Рассказал Рамадан:
— С одним шейхом из Ахваза плыл я в джафарийе, я сидел на корме, а он в носовой части. Когда наступило время обеда, он вытащил из своей корзины курицу и одного холодного морского окуня и принялся есть и разговаривать, но мне он ничего не предлагал, на корабле же, кроме нас двоих, никого больше не было. Увидел он, как я смотрю то на него, то на то, что было перед ним, и вообразил, что я хочу его пищи и считаю, что ему пора пригласить меня: «Почему ты так уставился на меня? — спросил он.— У кого есть еда, тот ест, как я, а у кого нет, тот смотрит, как ты!»
Дальше Рамадан говорил:
— Затем, когда мы опять встретились глазами, он сказал: «Эй, ты, я люблю хорошо поесть, и ем я только вкусную пищу, и я боюсь, как бы глаз твой не оказался дурным; а такой глаз, как у тебя, быстрый, отвернись-ка от меня».
Он продолжал:
— Бросился я тогда на него, левой рукой схватил его за бороду, а правой рукой взял курицу и так долго ею колотил его по голове, что курица раздробилась у меня в руках. Затем он передвинулся ближе к моему месту, вытер лицо и бороду и, обратившись ко мне, сказал: «Я ведь говорил тебе, что глаз у тебя дурной и что ты непременно сглазишь меня!» — «А при чем тут глаз?» — спросил я. «Дурной глаз — это неприятность, которая случается. Вот твой глаз и навлек на меня величайшую неприятность!» Я смеялся так, как никогда не смеялся, и потом мы беседовали друг с другом так, словно он никогда не говорил мне ничего дурного и как будто я не выходил из себя.
Вот выборка из рассказов наших друзей и собственные рассказы наши о том, что мы видели воочию. Что же касается рассказов об аль-Асмаи, Абу Убайде и Абу аль-Хасане, то я не нашел среди них таких, которые были бы здесь к месту, не считая тех, которые я уже включил в эту книгу, а их всего какой-нибудь десяток с лишним.
Они рассказывали:
— Был у аль-Мугиры ибн Абдаллаха ибн Абу Аки-ля ас-Сакафи в бытность его правителем Куфы козленок, которого подавали на стол после еды, и никто к нему не прикасался, поскольку сам хозяин к нему не прикасался. Но однажды бедуин, которому не было известно, как принято у наших друзей поступать с козленком, взялся за него, да при этом еще не довольствовался тем, что ел мясо, а даже обгладывал кости. «Эй, ты, почему ты набрасываешься на кости этого козленка так злобно? Не бодала ли тебя его мать?» А Асмаи, рассказывая об этом, утверждал, что он сказал так: «Эй, ты, почему ты набрасываешься на этого несчастного так злобно? Не бодала ли тебя его мать?»
И он продолжал:
— Во главе его стражи стоял Абд ар-Рахман ибн Тарик, и вот сказал он одному из стражников: «Если ты посягнешь на козленка эмира, то я на год освобожу тебя от дежурства». Это дошло до сведения эмира, и тот пожаловался на него аль-Хаджаджу. Аль-Хаджадж сместил Абд ар-Рахмана ибн Тарика и назначил на его место Зияда ибн Джарира, который оказался несноснее для аль-Мугиры, чем Абд ар-Рахман, но он не мог сместить его, ибо тот был назначен аль-Хаджад-жем. И бывало, когда аль-Мугира произносил речь, то говорил так: «О жители Куфы, кто желает вам бед и ябедничает на вас вашему эмиру? Да проклянет того Аллах и да проклянет и его кривую мать!» А мать Зияда была кривой, и люди говорили: «Никогда мы не слышали более остроумного намека, чем этот намек».
Они рассказывали:
— Был у Зияда аль-Хариси козленок, которого сам он не трогал и никто другой также его не трогал. И вот угощал он в месяце рамадане ужином нескольких человек, среди которых был Ашаб, и из них только Ашаб принялся за козленка. «Есть ли у заключенных в тюрьме имам, который руководит ими на молитве?» — спросил Зияд. «Нет»,— ответили ему. «Пусть же Ашаб руководит ими на молитве»,— сказал Зияд. «А не лучше ли что-нибудь другое, да пошлет Аллах благо эмиру!» — воскликнул Ашаб. «А что?» — спросил Зияд. «Я поклянусь самыми страшными клятвами, что никогда не буду есть мяса козленка!» — сказал Ашаб.