Мы знаем, что чернокожие невольники не так уж склонны к раздумию и размышлению и менее всего способны взвешивать обстоятельства и предусматривать последствия. И если предположить, что щедрость их проистекает от беспечности, добродушия нрава и малости их знаний, то тогда надлежало бы персам во многом превосходить скупостью византийцев, а византийцам — славян, и надлежало бы мужчинам, в основном, быть скупее женщин, а мальчикам быть щедрее женщин, и надлежало бы самому неумному из скупых быть умнее, чем самый разумный из щедрых, и надлежало бы также собаке, а ее скупость вошла в пословицы, больше разуметь в делах, чем петуху, который тоже вошел в пословицу благодаря своей щедрости. Ведь говорят: «Он щедрее, чем петух», «Он жаднее, чем собака на падали», «Он жаднее, чем собака на кости». Также говорят: «Содержи свою собаку в голоде, она будет ходить за гобой», «Собаке счастье от несчастья хозяев», «Откорми свою собаку, она тебя съест», «Жаднее, чем собака на испражнениях новорожденного», «Более голодный, чем сука Хаумаль», «Он гавкает больше, чем собака», «Он собирает деньги на кале собаки», «Пошел вон»,— как говорят псу, «Он как собака на конюшне,— сама не ест корм и не дает животному есть его». Поэт сказал:
Полночи верблюдица шла, пока не пришла среди мрака
В аль-Ардж, ко двору человека, который был скуп, как собака.
Сказал Аллах, преславно имя его: «Он подобен собаке — если ты прогоняешь ее, она высовывает язык, или ты оставишь ее в покое, она высовывает язык».
На основании вышесказанного надлежало бы жителей города Мерва признать самыми умными из тварей, а жителей Хорасана самыми знающими из тварей.
Мы не видим, что щедрого человека отталкивает слово «расточительность», сказанное вместо «щедрость», подобно тому как скупого пугает слово «скупость», сказанное вместо «бережливость», и мы также видим, как храброго отталкивает название «опрометчивый», а застенчивого отталкивает название «стыдливый», и если бы о твердом духом ораторе сказали «наглец», то он бы обиделся. Если бы достоинством щедрости являлось бы только то, что всем людям, кроме щедрых, которые переходят границы разумного в добрых делах, было бы ненавистно, чтобы их так называли, не учитывая различия в этих словах, то и этого было бы достаточно, чтобы доказать ее большое значение и показать ее превосходство.
Деньги прельщают, и душа жаждет их; богатства труднодоступны, но душа больше всего желает того, что запретно. В душе у людей заложена всем известная побудительная причина иметь как можно больше богатств, ибо и тот, у кого в голове нет ни мысли, ни соображения, отдает дань почитания богатому, хотя он от него ничего и не получает1! Сказал древний поэт:
К недоступной, сильнее он тянется к ней,
Ибо то, что запретно, душе человека милей.
В одной из книг персов говорится: «Все дорогое, что досягаемо, становится низким». Муаза аль-Адавия сказала: «Мы ненавидим или презираем все, что становится досягаемым».
Если бы скупые копили деньги для своих детей, трудились бы для них и ради них домогались бы богатства, то в ответ на просьбы детей они уделяли бы им больше и не стали бы требовать с них отчета за многое .из того, к чему у их детей есть потребность. И это есть частично то, что вселяет в наследников чувство ненависти к некоторым наследодателям и отбивает охоту у младших желать долголетия старшим. Если бы скупые заготавливали бы и накапливали бы все добро для своих детей, то евнухи не стали бы собирать богатств, не запасали бы сокровищ монахи, был бы свободен от этого низкого желания бездетный человек и освободился бы бесплодный от труда стяжательства. А как же может быть иначе, ведь мы видим, как скупой, после того как умирает его сын, которым он отговаривался и ради которого он якобы, копил, продолжает, как и прежде, искать и домогаться и по-прежнему копит, ничего не выпуская из рук.
Простые люди трудятся ради своего обеспечения не покладая рук, усилия перекупщиков и скупых тоже не имеют границ; они не расходуют излишков, даже достигнув изрядного богатства, а все упорствуют в жадности и скопидомстве, ибо они полагают, что пребывают в мире преходящем и подлежат переселению в мир иной; но вот если бы они были убеждены в вечной жизни, то, несомненно, пренебрегли бы этими излишками. Скупой — это сущий законовед, но и простолюдин тоже не бездействует. И тот, кто не станет сопротивляться всему тому, что мы здесь описали, призвав на помощь и природную силу характера, и упорное желание противостоять, и всю свою проницательность, тот окажется или простолюдином, или жалким скупцом. К чему тогда все их попытки оправдаться страхом перед изменчивостью времен?!