И вот если ты откроешь для этих хитростей в своей душе щель величиной с игольное ушко, то они превратят эту щель в проезжий путь, а затем и в широкую дорогу. Укрепи же дверь, ведущую в твой дом, захлопывай ее, а лучше всего постоянно держи ее на запоре, это будет достойнее для тебя. А еще лучше, если ты достанешь замок с потайным устройством, раскрыть который никакая хитрость не поможет, вот это будет лучше всего соответствовать твоему благоразумию. Но если бы ты закрыл свою дверь и запер бы ее на замок с потайным устройством, то они забрались бы к тебе сверху, а если бы ты поднял ее высоту до звезды Капеллы, то они совершили бы подкоп под тебя снизу. Абу-д-Дарда сказал: «Как хороша келья для верующего — его дом!» А Ибн Сирин сказал: «Уединение — это набожность».
Приятность их речи побуждает приглашать их в большем числе, а также побуждает подавать на стол редкостные яства в угоду их прихотливым желаниям. И к этому относятся слова, сказанные одним из них кому-то из его друзей: «Он съел ярочку, 'выпил мех вина и испустил такую отрыжку, которая привела бы в движение мельничный жернов». Также к этому относятся ответные слова еще одного, который пришел к людям, когда они пили в сообществе певиц, и на их вопрос: «Предлагай любой напев, какой хочешь?» — ответил так: «Я предлагаю шипение жаркого!» К этому же относятся слова аль-Мади-ни: «Кто за завтраком съедает семь бананов и запивает стаканом молока от верблюдиц, питающихся кустарником арак, тот отрыгивает благовониями Каабы». И сюда же относятся слова, сказанные ими одному из тех, перед кем находилось кушанье хабиса. «А что вкуснее: это, или же фалузадж, или лозинадж?» — на что тот ответил: «Не могу судить о том, чего нет!» Также к этому относятся слова аль-Джаруда ибн Абу Сабра в ответ Билалю ибн Абу Бурда, который сказал: «Опиши мне Абд аль-Аля и его угощение!» — «Подходит к Абд аль-Аля его пекарь и останавливается перед ним в ожидании,— рассказывал Ибн Абу Сабра,— тогда Абд аль-Аля спрашивает его: «Что у тебя там есть?» — «У меня козленок с тем-то и тем-то, козочка такая-то и такая-то, утка так-то и так-то»,— отвечает пекарь, пока не перечислит всего того, что у него приготовлено. «А что заставляет его делать так?» — спросил тот. «Чтобы каждый гость мог наметить себе заранее блюдо, а затем, когда принесут то, что он желает, мог бы немедленно приняться насыщаться им»,— отвечал он. «А дальше что?» — спросил тот. «Затем подают на стол,— отвечал он,— и все гости устраиваются пошире за столом, сам же он как бы стесняется, все они становятся серьезными, а он шутит, и вот, когда все они остынут после еды, тогда он расправляется, как расправляется страус перед полетом, и начинает есть так, как ест иззябший, голодный человек». А другой сказал: «Я хочу тюрю, темную от перца, пеструю от гороха, с мясом на обеих сторонах, чтобы у нее было два крыла из костей с мясом, и я бы «бил» по ней, как бьют сироту у злостного опекуна!» Спросили у одного из них о том, какие виды пищи выпали на долю стран, и о том, что именно из них уделено каждому народу, и он ответил: «Византийцы получили начинки и отвары, персы получили холодные и сладкие блюда». Омар сказал: «У персов есть судки с пряностями и острые приправы». Давсар аль-Ма-дини сказал: «У нас есть хариса и жаркое, у бедуинов же молозиво, топленое масло, саранча, грибы, печенный в золе хлеб с кислым молоком и финики со свежим маслом». Сказал поэт:
Мне б с кислым молоком лепешку попышней,
Из масла — всадников, из фиников — коней.
У них также есть барика, хуласа, хайс и ватиа. Рассказывал один бедуин: «Принесли нам пшеницы цветом, что клювы у соловья, и испекли мы из нее хлеб с маслом на огне, и пламя стало перекатываться через него, как перекатывается через пояс брюхо у пузатого. Затем мы накрошили из него тюрю, и начали крошки тюри разгуливать по жиру, как гиена разгуливает среди песчаных бугров. Затем принесли нам фиников величиною, что шеи варанов, в которые, как в глину, легко проникал зуб». Порицали ячменную муку в присутствии бедуинов, и он воскликнул: «Не порицай ее, ибо она — продовольствие путешественника, пища торопящегося, еда рано встающего, пропитание болящего, она рассеивает сердце печального, возвращает дух наказанному, она отлично придает полноту, она прописывается при врачевании — будучи пустой, она удаляет мокроту, а с маслом — очищает кровь. Если ты захочешь, ты можешь приготовить из нее тюрю, а если захочешь — то и хабис; если захочешь, она может быть твердой пищей, а если захочешь,— то и жидкой». Сказали одному из этих лизоблюдов и пожирателей добра слабых, одному из этих глотателей и болтунов, который по виду был жирный: