Что же касается «любителя пегой тюри», то не столь удивляюсь пестроте его тюри и всему прочему, что появлялось у него на обеденном столе, сколько удивляюсь я тому, как хорошо он усвоил одно правило, как неуклонно его соблюдал и как он твердо стоял на нем, как бы много он ни говорил и какие бы речи ни держал. А правило было вот какое: никогда я не наблюдал во время моих частых встреч с ним, чтобы он в своих речах, в кусков когда же я наконец вывел его из себя, он сказал: «Эй, сынок, когда ты ешь пищу, то ешь хорошее и плохое вместе!»
И он продолжал:
— Он частенько говорил: «Я не знаю людей, с кем было бы выгоднее есть финики, чем с неграми и исфа-ганцами. Негры не выбирают фиников, а я сам выбираю; исфаганец же берет пригоршню фиников и ест их, не прикасаясь к другим, и даже не глядит на то, что находится перед ним, пока не закончит свою пригоршню. И это справедливо, потому что выбирать же финики — это безобразное и возмутительное дело, ибо несомненно, что оставшимися финиками уже не сможет воспользоваться семья, поскольку они побывали перед таким человеком, который выбрал из них лучшие». И он говорил еще: «Неприлично шарить рукой по тарелке, ешь те финики, которые ты трогал».
Сари ибн Мукаррам, племянник Мусы ибн Джанаха, утверждал следующее:
— Муса приказывал нам прекращать еду, пока кто-нибудь из нас пил воду или брал ее, и потому, когда он увидел, что мы не слушаемся его, то однажды вечером он приказал подать воды, затем пальцем провел борозду в кушанье из риса, которое стояло перед ним, и сказал: «Это моя доля, и не трогайте ее, пока я буду пить воду!»
Рассказы о нем приведены в начале книги, и этот рассказ один из них.
Сказал аль-Макки одному из тех, кто ужинал или завтракал у аль-Басийани:
— Горе вам, как у вас пища не становится колом в горле, когда вы слышите, как он произносит: «Поистине мы питаем вас ради Аллаха, мы не желаем от вас ни мзды, ни благодарности». И вы видите, что произносит он этот стих Корана только тогда, когда вы сидите за ужином, и не какой-либо другой стих, а именно этот! Клянусь Аллахом, вы выступаете против того, кто сказал:
Верблюдиц приобрел Таилла ибн Мусавир,
Я пить их молоко не стану никогда,
А Имран ибн Ауф припас немало снеди,
Мне в горло не пойдет Имранова еда.
Тот, кто чужое ест, всегда снося попреки,
Ничтожный человек, не знающий стыда.
которых он распространялся обо всем на свете, рассказал бы о том, что такой-то человек подарил другому хоть один дирхем. А распространялся он о благоразумии и твердости, о кротости и знании, о самых тонких понятиях, но никогда не упоминал он о щедрости, и я не слышал никогда от него этого слова. Это понятие совершенно выпало из его языка, так же как и из его сердца.
Мои слова подтверждаются словами Тахира аль-Аси-ра, который говорил мне так: «Доказательством того, что византийцы самый скупой народ в мире, служит то, что в их языке нет даже слова для обозначения щедрости». Он хочет этим сказать, что люди придумывают названия для всего того, что им нужно для употребления, а когда они обходятся без чего-либо, то в этом нет нужды. Некоторые люди утверждают, что доказательством недобросовестности персов является то, что в их языке нет для понятия насиха («добросердечие») единого слова, которое охватывало бы все значения этого имени.
И когда говорят насиха, то под этим не подразумевают простоты сердца, ведь иногда бывает, что человек прост сердцем, но он не замечает ни причины, которая побудила бы его подать тебе сове.т, по его мнению наиболее полезный для тебя, ни основания оказать тебе помощь. У них в языке есть слово для обозначения простосердечия, слово для обозначения доброжелательства, слово для обозначения готовности дать добрый совет и побудить тебя речью стать на правильный путь.
Таким образом, для понятия «добросердечия» у них имеется несколько слов, которые все вместе обозначают то, что в языке арабов выражается единым словом насиха. И кто на этом основании вынесет суждение о недобросовестности персов, тот поступит несправедливо.
Рассказывал Ибрахим ибн Абд аль-Азиз следующее:
— Обедал я с Рашидом аль-Аваром, и подали нам сосуд с сабахийскими рыбками, которые называются дур-радж («фазаны»). И начал я брать по одной, отрывал рыбке голову, откладывал ее в сторону, разрывал ее надвое со стороны ее брюшка и затем извлекал хребет и ребра, откладывая их в сторону, а внутренности, кончик хвоста и плавники выбрасывал, затем соединял все это в одно и ел. Рашид же брал рыбку, делил ее на две части и каждую часть съедал одним куском, не отбрасывая ни головы, ни хвоста. Он терпел, пока я не съел несколько