И ему дан был ответ:
— Если ты удивляешься этому, то удивляйся также и тому, что пятьдесят арабов, среди которых и Абу Рафи аль-Килаби,—а это распущенный поэт,—завтракают у Абу Усмана аль-Авара. Принимать пищу за завтраком у христианина для меня более тягостно, чем принимать пищу за завтраком у мусульманина, который произносит стихи из Корана и говорит правду!
Рассказывал мне Абу-ль-Манджуф ас-Садуси следующее:
— Сопровождал я своего отца, и с нами был старик из вольноотпущенников племени. Проходили мы мимо сторожа сада на берегу реки аль-Убулла, мы устали и поэтому подсели к нему. Он не замедлил принести блюдо с финиками суккар и черный джейсаран, которые и поставил перед нами. Старик, который был с нами, начал есть, я же, когда увидел, что отец не ест, тоже не стал есть, хотя мне и очень хотелось. Тогда старик, обратившись к отцу, сказал: «Почему ты не ешь?» — «Клянусь Аллахом,— ответил он,— мне очень хочется поесть их, но я не думаю, чтобы хозяин земли разрешил тебе угощать людей редкостными финиками. Вот если бы ты принес немного фиников сихриз или барни, то мы бы ели». Тогда вольноотпущенник, глубокий старик, сказал: «А вот я на такие вещи никогда не смотрю!»
Рассказывал аль-Макки:
— Вошел Исмаил ибн Газван в мечеть помолиться и увидел, что ряд уже заполнен. Ему не хотелось стоять одному, поэтому он потянул за платье одного старика, стоявшего в ряду, чтобы тот подался назад и стал бы рядом с ним. Когда же старик попятился назад и Исмаил увидел свободный промежуток, то немедленно двинулся вперед и стал на место старика, которого он заставил так стоять сзади, смотреть ему в затылок и призывать на него проклятия.
Сумама чувствовал стеснение, когда у него за столом сидел кто-либо, к кому он не привык, и он даже считал более приемлемым, чтобы вместе с ним делил его трапезу кто-либо из его служителей. И вот однажды Касим ат-Таммар оставил обедать у него за столом одного из тех, кто его стеснял. Сумама претерпел это скрепя сердце. Затем ат-Таммар опять сделал то же самое и повторял это много раз, пока Сумама не возмутился, потеряв терпение.
— Что побуждает тебя делать это? — обратился он к нему.— Если бы я захотел позвать их, то у меня язык не привязан, да и посланец мой мог бы сделать это вместо меня. Почему же ты оставляешь на трапезу у меня таких, кого я мало знаю?
— А я хочу показать тебя щедрым человеком,— ответил он, — устранить от тебя подозрение в скупости и предупредить плохое мнение о тебе.
И когда спустя несколько дней один из таких гостей захотел удалиться, Касим спросил его:
— Ты куда это?
— У меня схватило живот, и я хочу пойти домой,— ответил гость.
— А почему бы тебе не совершить омовения здесь же? Ведь укромное место свободно и чисто, а слуга незанятой и старательный. Стесняться же перед Абу Маном не надо, его дом — дом его друзей.
И человек этот пошел в укромное место и совершил омовение. Через несколько дней после этого Касим оставил еще одного, а через несколько дней и другого. Тогда Сумама рассердился и рассвирепел так, как никогда раньше.
— Этот человек оставляет их у меня на обед, потому что хочет показать меня щедрым,— воскликнул он,— он оставляет их, чтобы они испражнялись у меня! И почему же? Не потому ли, что тот, у кого люди не испражняются, скуп на пищу?! Но я слышал, как говорят: «Такой-то не любит, чтобы у него ели»,— но я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь сказал: «Такой-то не любит, чтобы у него испражнялись!»
Касим был очень прожорлив, весьма шумлив и неопрятен в еде. Он был самым щедрым из людей на чужую пищу и самым скупым из людей на свою собственную. Он действовал так, как действует человек, который никогда не слышал ни о благопристойности, ни о приличии. Ему мало было того, что сам он вел себя плохо за столом у Сумамы, но он еще притаскивал с собою сына своего Ибрахима. А в отношении неопрятности разница между ним и его сыном Ибрахимом была такая, как между ним самим и всем остальным миром. И, бывало, когда оба они сидели друг против друга за столом у Сумамы, то тогда уже никому ни справа, ни слева от них не доставалось доли из вкусных блюд. И вот поставили перед ним на столе огромную миску с тюрей, по виду похожей на остроконечный холм и увенчанную, как венком, костями с мясом в таком большом количестве, какое только можно себе представить. Касим взял сперва кость с мясом, которая была прямо перед ним, затем взял ту, что была справа, а потом взял и ту, которая была перед гостем, сидевшим перед ним и Сумамой, оставив наконец только одну кость перед Сумамой. Затем он обратился к левой стороне и проделал то же самое. И сын не отставал от него, подражая ему. Когда Сумама увидел, что с тюри сорвано покрывало, что она разграблена и раздета, а все мясо лежит перед Касимом и перед его сыном, за исключением одного куска, оставленного перед ним, то он взял его и положил перед сыном Касима Ибрахимом, который его не отодвинул, считая это знаком почтения и доброты к себе. И по окончании обеда Касим даже воскликнул: