— Видели ли вы, как Сумам оказал честь моему сыну и как он его отличил?
Когда он все это рассказал мне, то я сказал:
— Горе тебе, не думаю, чтобы на свете нашлась кость более злополучная для твоего сына, чем эта. Ведь это он сделал от злости, злость же у него не пройдет, пока он не отплатит тебе. Если он сможет найти в тебе вину, то, клянусь Аллахом, ты погиб. Но если он не сможет найти вины, то злость поможет ему найти ее. Возможностей же возводить напраслину много. Ведь нет никого на свете, у кого бы не было чего-нибудь такого, что можно объявить виной, если только захотеть. Что же говорить о тебе, ведь у тебя грехов от головы до ног!
Сумама, находясь в числе живущих в палатках вокруг мечети, устраивал по случаю разговения угощение, и однажды пришло к нему великое множество людей, пришли к нему и с записками, и с ходатайствами. Среди же охвостья богословов господствуют дурные нравы, и от них знатоки богословия и люди искусства терпят большие испытания. Когда Сумама увидел, что его постигло, то, обратившись к гостям в то время, как они ужинали, сказал:
— Поистине Аллаха, могуществен он и славен, не смущает правда, каждый из вас должен соблюдать правду. Тот, о ком мы не получили ходатайства, принимается нами с таким же уважением, как и тот, о ком поступило ходатайство. И даже если нашей благосклонности не хватит на вас всех, то все же вы не должны считать, что кто-нибудь из вас более достоин нашей благосклонности, а кто-нибудь менее. И вы, со своей стороны, видя, что мы не смогли охватить вас всех своей благосклонностью или не захотели этого сделать, не должны все же думать, что кто-нибудь из вас более достоин отказа, чем другие, или более заслуживает того, чтобы его не допустили к трапезе и отправили с извинениями, чем остальные. И вот если я приближаю вас к себе и раскрываю перед вами двери, удалив при этом тех, кто превосходит вас числом, и закрыв перед ними двери, то ведь нет у меня никакого оправдания в том, что я допускаю вас к себе, и нет никакого основания для того, чтобы мне запрещать это другим.
Тогда они ушли и больше уже не возвращались.
Рассказывал Абу Мухаммад аль-Аруди:
— Произошла между несколькими людьми потасовка. И вот вступился певец и стал разнимать их, а был он болезненный старик и скупой. Тут его схватил один человек и сдавил ему глотку.
«А мое пропитание, а мое пропитание!» — крикнул он.
Тот улыбнулся и отпустил его.
Рассказывал мне Ибн Абу Карима следующее:
— Подарили певцу аль-Кинани большой пустой кувшин. Когда он собирался уходить, то кувшин выставили для него у двери; при нем не было денег для уплаты носильщику, но он, преисполненный гордости, свойственной певцам, не понес кувшина на руках, а начал подталкивать его пинками, и кувшин катился вперед тем быстрее, чем сильнее был пинок, сам же он отходил в сторону, чтобы ни один человек не увидел его и не понял, что он делает. Затем он подходил к кувшину и вновь толкал его ногой, и тот катился и вращался, сам же он отходил в сторону. Так продолжал он, пока не доставил кувшин к себе домой.
Рассказывали:
— Абд ан-Нур, письмоводитель Ибрахима ибн Абдал-лаха ибн аль-Хасана, скрывался в Басре среди арабов племени Абд аль-Кайс от повелителя верующих Абу Джафара и его служилых людей. Пребывал он в комнате, перед которой имелась пристройка, но он не высовывал из нее головы. Когда же розыски несколько поутихли, то он, уверившись в добрососедстве людей, стал сиживать в пристройке и был рад тому, что слышит голоса, хотя и не видел людей, ибо это веселило его во время длительного одиночества. И вот прошло много дней, и все они прошли благополучно, тогда он проделал в пристройке дырочку по размеру своего глаза. Прошло еще несколько дней, и он уже начал смотреть через щель двери, которая была заколочена. Затем он с течением времени мало-помалу ее приоткрывал, так что мог уже высунуть голову и показать лицо. Затем, не видя ничего подозрительного, он уселся в коридорчике. Когда же он еще больше освоился, то стал сидеть у двери. Затем он пошел помолиться в их молитвенном месте и быстро возвратился. В другой раз он там помолился и после этого присел с ними. А это были арабы, которые пускались в длинные разговоры, вспоминая памятные стихи и пословицы, рассказы о знаменитых днях битв и собраний, он же все время при этом молчал. И вот однажды обратился к нему один из юношей, нарушая принятую у них благовоспитанность и пренебрегая поведением, к которому он был приучен, и сказал: «О шейх, мы вот пускаемся здесь в разные разговоры и можем сказать что-либо оскорбительное или привести насмешливые стихи, но если бы ты осведомил нас о том, из какого ты измени, то мы бы воздержались от всего того, что могло бы оскорбить тебя. Но даже если бы мы и воздержались от всех насмешливых стихов и от всех оскорбительных рассказов, то все равно мы не могли бы быть уверены в том, что, хваля и прославляя каких-нибудь арабов, мы не уязвим тебя. Вот если бы ты указал свое происхождение, то мы избавили бы тебя от необходимости выслушивать обидные насмешки над твоим племенем и восхваления твоего врага». Тогда один из стариков дал ему пощечину и сказал: «Да не будет у тебя матери, ты хочешь беды, которая постигла хариджитов, твои расспросы что расспросы хулителя! Оставь то, в чем ты сомневаешься, и делай лучше то, в чем ты не сомневаешься! Ты бы лучше молчал или говорил бы лишь то, что, по твоему убеждению, его порадует!»