Затем он обратился к другому и сказал:
— Отец такого-то, какая у тебя приправа к хлебу?
— Жирное мясо и молочная козлятина,— ответил тот.
— И ты ешь это с пшеничным хлебом? — спросил он.
— Да,— был ответ.
— Не таков образ жизни семьи аль-Хаттаба,— возразил он.— Омар ибн аль-Хаттаб не одобрял этого. Разве ты не слышал, что он говорил: «Считаете ли вы, что я не знаю вкусной пищи? Пшеничная мука и молодые козлята». Не видишь ты, как он отрекается от этой еды, хотя он и сведущ в ней.
Затем он обратился еще к одному и спросил:
— Отец такого-то, какая у тебя приправа к хлебу?
И тот ответил:
— По большей части мы едим верблюжатину, и мы приготовляем ее или пожаривая на сковороде, или прямо на огне.
— Ешь ли ты также печенки их и горбы и готовишь ли ты себе острые подливы?
— Да,— последовал ответ.
— Не таков образ жизни семьи аль-Хаттаба. Омар ибн аль-Хаттаб,—сказал он,—не одобрял этого. Разве ты не слыхал, что он говорил: «Считаете ли вы, что я не могу приготовлять для себя печенку, ломтики нежного мяса и жаркое с изюмом и горчицей?» Разве ты не видишь, как он отрицательно высказывается о такой еде, хотя и превосходно знает ее?
Затем он говорил следующее:
— Отец такого-то, какая у тебя приправа к хлебу?
— Мелкие кусочки мяса, хабиса и фалузадж,— отвечал тот.
— Это пища персов и образ жизни Хосроя,— возражал он,— еще и пшеничная мука с пчелиным медом и чистым маслом.
Так спрашивал он, пока не доходил до последнего, и каждому из них он говорил:
— Какой это плохой образ жизни! Не таков образ жизни семьи аль-Хаттаба. Омар ибн аль-Хаттаб не одобрял этого.
Когда он окончил говорить, один из них обратился к нему и спросил:
— О Абу Саид, какая же у тебя самого приправа к хлебу?
— Один день — молоко, один день — масло растительное, один день — топленое масло, один день — финики, один день — сыр, один день — пустой хлеб и один день — мясо. Вот образ жизни семьи аль-Хаттаба! — был его ответ.
И он продолжал:
— Рассказывал Абу-ль-Ашхаб: «Аль-Хасан аль-Бас-ри покупал для своей семьи каждый день на полдирхема мяса, а если оно было дорого, то на дирхем. Когда же ему перестали выдавать денежное обеспечение, то похлебка у него приправлялась жиром». Мне рассказывали об одном человеке из курейшитов, который говаривал: «Кто не умеет отказывать, тот не умеет и давать. Он сказал своему сыну: «О сынок, если ты будешь давать, когда это неуместно, то вскоре окажешься близким к тому, чтобы просить подаяние у людей, но тебе никто не подаст».
Затем аль-Асмаи обратился к нам и сказал:
— Знаете ли вы, что люди реже испытывают отчаяние, чем удовлетворенность. Жадность не перестает быть жадностью, и жадный человек не ищет доводов — он не отличает ложных вожделений от допустимых. И семья как бы раздваивается на две части: в одной губительная страсть, во второй перемалывающий зуб, но то, что поедает страсть обременительнее, чем то, что поедает зуб. И утверждают что семья — это черви для богатства и что не может быть богатства у семейного. А я утверждаю, что страсть достигает того, чего не могут достигнуть черви, и уничтожает столько добра, сколько не в состоянии уничтожить целая семья. Сказал аль-Хасан аль-Басри: «Никто не содержит семьи, держась золотой середины». Сказали одному старику из жителей Басры: «Что это у тебя не возрастает богатство?» — «Потому что я приобрел семью раньше богатства,— ответил он,— люди же приобретают богатство раньше семьи». Но я видел такого, у кого появлялась семья раньше богатства, но как деловитость поправляла его положение, как бережливость помогала ему, как умелое управление выручало его! Однако я не видел, чтобы человек, обуреваемый страстью, у^Мел хорошо хозяйствовать или чтобы жадный знал удерж. Сказал Ияс ибн Муавия: «Человек, который, имея тысячу динаров дохода, тратит эту тысячу, поступает правильно, ибо он сохраняет в целости источник дохода; если, имея две тысячи дохода, он тратит эти две тысячи, он тоже поступает правильно, ибо у него остается в целости источник дохода; но если, имея две тысячи, он тратит три тысячи, то в конце концов он продаст свою недвижимость на покрытие разницы в расходе». Затем он привел хадис со слов Абу Лина, который сказал: «Я видел, как Зияд, будучи эмиром, ехал мимо нас на муле, на шее которого была туго затянутая веревка из пальмовых волокон вместо повода». Сальм ибн Кутайба ездил на муле один, а у него была конница в четыре тысячи голов. Увидел его аль-Фадл ибн Иса едущим на осле, когда он был эмиром, и сказал: «Вот простота пророка и осанка властителя». Если бы Аббу Сайяра хотел направлять арабов в паломничество, сидя на верблюде махари или на породистой лошади, то мог бы это сделать, но он предпочитал образ действий праведников.