Я слышал, что некий человек пришел к другу просить у него денег взаймы. Тогда друг оставил его стоять у двери, а потом вышел к нему, препоясавшись лишь полотнищем. «Что это с тобою?» — спросил этот человек. «А я вот вышел, чтобы драться, сыпать оплеухи, спорить и скандалить»,— ответил он. «А почему же?» — спросил тот. «Потому что, взяв у меня деньги,— возразил он,— ты либо унесешь их совсем, либо будешь тянуть с уплатой. Если бы ты взял их в порядке благодеяния или дара, то я считал бы, что ты обязан мне, а с тебя полагалась бы мне за это благодарность, а если бы ты взял их в порядке ссуды, то, согласно обычаю с должниками и принятому порядку со ссудами, должно произойти погашение или взыскание. А когда я буду с тебя взыскивать, то рассержу тебя, а если я тебя рассержу, то ты наговоришь мне такого, что мне будет неприятно слушать. И ты, таким образом, обрушишь на меня волокиту, брань, неприязнь, подрыв доверия — все вместе и будешь при этом совершенно несправедлив. Я ведь тоже рассержусь, как рассердился и ты, но, оказавшись на твоем месте, и я делал бы то же, что делаешь ты, и получилось бы у нас, по словам араба: «Я раздражителен, а мой противник нетерпелив на слезы». Что же думать о человеке нетерпеливом на гнев и полном ярости, который встретился с раздраженным тупицей, полным неблагодарности. И вот вхожу я в дом и выхожу к тебе, препоясавшись полотнищем, чтобы сделать тебе сейчас то, что я приберегал на завтра. Ты же хорошо знаешь, что удары увещевания легче, чем удары ненависти и вражды, и ты выиграешь, таким образом, разницу между двумя страданиями и излишек между двумя поношениями.
А затем я слишком дорожу своей дружбою к тебе и слишком высоко ставлю твою долю дружбы ко мне, чтобы подвергать ее порче и помогать тебе довести ее до разрыва. Не порицай же меня за то, что ты в моих глазах один из достойных людей твоего века, но если ты, по твоему мнению, стоишь выше их и далек от их образа действий, то не вынуждай же людей узнать тайное, ибо ты обидел бы их».
Затем он сказал:
— Взятая взаймы вещь все еще пока возвращается, а заклад честно хранится. Почему теперь говорят: «Достойнее всего скакать на взятой взаймы лошади», а раньше говорили: «Достойнее всего заботиться о взятой взаймы лошади!» Когда кому-то сказали: «Жалей ее!» — то он ответил: «А она взята взаймы». Другой же сказал. «Так убей ее, займы стали недействительны, и эта дверь уже закрыта». Почему говорили:
Засучи рукава, чтоб не взяли тебя в оборот,
Лоб натри чесноком — люд судьею тебя изберет,
Взор потупив, смиренно ступай, и тогда, может статься,
Ты получишь в заклад кое-что от убогих сирот.
Когда хранители и опекуны поедают отданное им на хранение добро, а нотариусы и менялы привольно на него живут, то уж скорее следовало бы хранить это добро, закопав его в землю, и пусть лучше его пожрет земля, чем такой нечестивый предатель или бесчестный скряга. И это соответствует словам Аксама ибн Сайфи, сказанным им в то время: «Если бы спросить у даваемой взаймы вещи: «Куда ты идешь?» — то она ответила бы: «Зарабатывать для хозяев порицание!»
Сегодня я запрещаю одалживать вещи и отдавать на хранение заклады, предоставлять заем или вспомоществование, и я не хочу, чтобы мои слова противоречили моим делам. По каким причинам я запрещаю займы, я тебе объяснил, а что касается вспомоществования — оно под силу только казначейству. Если бы я подарил тебе хоть один дирхем, то я открыл бы к моему богатству дверь, которую уже не могли бы заградить ни горы, ни пески, даже если бы я смог поставить перед ней стену, подобную стене, воздвигнутой перед народами гог и магог. Поистине люди стоят наготове, уже открыв рот, перед человеком, у которого есть деньги, и только безнадежность мешает им вцепиться в него зубами. Когда желание их распаляется, то не остается уже ни верблюда и ни овцы, ни волоса и ни шерсти, ни золота с серебром, ни скота — все они поглощают и пожирают. Понимаешь ли ты, чего ты хочешь для твоего шейха? Поистине ты хочешь его разорить. Если же ты разоришь его, то ты его убьешь. Но ты ведь знаешь, что полагается за убийство верующей души.
Слова, сказанные аль-Асмаи этому человеку: «Я слишком дорожу своей дружбою к тебе и слишком высоко ставлю твою долю дружбы ко мне, чтобы подвергнуть ее порче»,— я могу сравнить только со словами Сумамы, сказанными им Ибн Сафири: «О кусающий живот матери своей! Ведь из внимания к тебе говорю я и из жалости к тебе я ругаю тебя!»