Бьёрнсон повернулся к сидевшему рядом с ним профессору Хагерупу[133]: «Нансен смелый человек, он осмеливается сказать то, о чем Бьёрнсон едва осмеливается подумать».
Бьёрнсон был достаточно свободен от всяких предрассудков, чтобы положительно оценить деятельность отца в 1905 году, хотя полностью с его линией не соглашался: «Об этом потом, а сейчас мне хочется сказать, что я сердечно благодарен за твою работу в это долгое трудное время, хотя выбранная тобою линия мне не по душе. Но это не так важно, главно то, что мы рассчитались со Швецией. И твое имя будет так же бессмертно, как лед Северного полюса, который тает, затем снова образуется, и так до скончания века.
Никто так тебе не благодарен, как твой старый верный друг Бьёрнстьерне Бьёрнсон».
Коллега Нансена, профессор Валфрид Экман, в 1905 году находился в Христиании, где работал вместе с Нансеном над научными проблемами. Он относился к тем людям, которые по возможности стараются видеть вопрос со всех сторон, но ему, шведу, было психологически трудно находиться в Норвегии в то время. Он и Нансен старались избегать вопросов политики.
Как-то я спросила профессора Экмана, не сможет ли он объяснить то раздражение, которое вызывал у шведов сам Нансен во время кризиса.
«В Швеции думали, что Нансен участвовал в борьбе, поддавшись заблуждению или, по крайней мере, по не совсем объективным причинам. А его успех за рубежом еще увеличил горечь поражения».
Он добавил, что едва ли все было достаточно объективно, но что, к счастью, история представит все в правильном свете. И действительно, жестокие нападки, которым Нансен подвергался в Швеции в 1905 году, теперь уступили место более объективному и справедливому отношению.
Принц Оген был примерно такого же мнения. Среди его писем, которые были опубликованы в 1942—1943 годах, есть письмо Эрику Вереншельду от декабря 1905 года. Конец письма следующий:
«Передай привет супруге и Эйлифу, а также и Нансену, хотя многое, что он сделал для разрыва унии, мне трудно переварить. Я понимаю, что он делал это ради своей страны, но полуправда все-таки не правда, это даром не проходит».
Но в одной из приписок к письму он добавляет:
«Я был твердо намерен при первой же встрече с Нансеном высказать свою точку зрения. Но когда мы спустя много лет встретились, то, забыв обо всем, бросились друг другу в объятия».
Так что и принц Оген, несмотря на всю его любовь к Норвегии, рассматривал выступления Нансена как «полуправду», и это можно было понять, ведь королевский дом был опечален разрывом унии. Но «полуправда» не была присуща Нансену. Для него это была полная правда.
Он чувствовал свою ответственность как норвежец, но ответственность перед своей страной никогда не вступала в нем в противоречие с пониманием правды, права и справедливости.
Также он не терял чувства ответственности за исход конфликта в целом. Он был одним из тех, кто наиболее сознательно стремился к мирному разрешению проблем и установлению добрососедских отношений между Швецией и Норвегией, хотя это и требовало от обеих сторон преодоления немалых трудностей. Никогда в своих речах он не сказал ни одного плохого слова в адрес Швеции. И того, что было сказано им в речи 17 мая 1905 года, он придерживался от начала до конца:
«Мы с надеждой смотрим в будущее, когда два народа, шведский и норвежский, смогут, встретившись на перекрестке своих дорог, крепко пожать друг другу руки. Тогда сложатся такие взаимоотношения, каких невозможно добиться бумажным союзом или по принуждению, отношения, которые возможны лишь на основе естественных и добровольных начал. Такие отношения сохраняются и в тяжелые времена».
XIV. ПОСОЛ НОРВЕГИИ В ЛОНДОНЕ
«Этот человек для своей страны значит больше, чем целая армия»,— так характеризовал Нансена в 1905 году известный шведский банкир и политик Кнут Валленберг.
Но Нансен не ограничился участием в политических событиях Норвегии 1905 года.
Теперь, когда Норвегия после разрыва унии была признана самостоятельным государством, нужно было создать представительства в других странах, и Нансену пришлось стать первым норвежским послом в Англии. В то время норвежское правительство было особенно заинтересовано в том, чтобы великие державы гарантировали нейтралитет Норвегии. Министр иностранных дел Лёвланд хотел направить Нансена в Соединенные Штаты, но отец, полагавший, что вполне достаточно получить гарантию со стороны европейских держав, предпочел поскорее выехать в Лондон.