Я теперь не очень беспокоюсь, как ты доедешь, раз с тобой милая фрекен Моцфельд,— она поможет тебе.
В первую очередь я здесь, конечно, договорился насчет квартиры. Я нанял две меблированные комнаты, спальню и гостиную, в которой можно будет поставить рояль, но этим я до твоего приезда заниматься не буду.
Потом я разузнал, что хорошего в опере и в театрах, оказывается, там кое-что стоит посмотреть. В опере поют Мельба и другие знаменитости.
Сообщи точно, когда выедешь, ведь я должен где-то вас встретить».
Все шло, как по расписанию, в Гамбурге Ева получила телеграмму:
«Завтра встречаю во Флассингене. Каюты заказаны. Бесконечно рад.
Фритьоф».
О том, как мама провела там время, я знаю только, что это было великолепно. Чуть больше светской жизни, чем ей хотелось бы, но тут, конечно, ничего нельзя было поделать: многие хотели познакомиться с госпожой Нансен.
Ингеборг Моцфельд рассказала мне о приеме в Виндзорском замке. Мама наперед знала, что она не сможет тягаться с прочими дамами по части элегантности туалетов и сверкающих бриллиантов.
И поэтому решила одеться совсем просто. Она поехала в Виндзорский замок в скромном белом крепдешиновом платье, без единого украшения.
«Но вот она запела,— рассказывала Ингеборг.— Пожалуй, самые бурные аплодисменты вызвал «Лесной царь»». И тут отец не мог скрыть свою гордость за маму.
Дома в Люсакере с нами остались Ида Хютфельд и ее дочери Адда и Эбба. Хозяйство было хорошо налажено, все были здоровы, так что мама могла не беспокоиться. Но я помню, что страшно по ней скучала.
Признаться, я с некоторой завистью думала об Ингеборг Моцфельд. Мои тайные мечты о Лондоне рухнули, когда мама взяла с собой ее, «вместо меня»— как думала я про себя.
Ни тогда, ни теперь я не могла поверить, чтобы школьные занятия были важнее для моего образования, чем знакомство с другими странами. «Вот была бы я взрослой!»— думала я с горечью.
Мама пробыла в Лондоне до рождества, а к рождеству оба вырвались домой в Люсакер.
Пока мы были маленькие, то рождества всегда ждали с радостью и нетерпением. Но в те годы, когда отец приезжал на рождество из Лондона, этот праздник был радостным вдвойне.
Отец сам шел с топором и веревкой в лес, а мы все следом за ним, выбирали там лучшую, самую красивую елку и с торжеством везли ее на санях домой.
В середине зала устанавливали эту великолепную елку, верхушка ее возвышалась над галереей. Мама украшала елку серебряным дождем, флажками и белыми свечами, а папа укреплял на верхушке звезду. В последнюю очередь на елке развешивались подарки. Тут-то и начинало нас томить нетерпение, потому что никого из детей тогда не пускали в зал.
На рождество всегда приходили Да и Доддо, иногда тетя Ида с дочерьми, тетя Сигрид — если она находилась в Норвегии. В это рождество были только Да и Доддо. Они, как обычно, пришли около 5 часов, обвешанные разными свертками и засыпанные снегом.
Сперва полагался чай в столовой со всевозможными мамиными печеньями. Затем отец незаметно уходил зажигать свечи на елке. Во всяком случае, он думал, что никто этого не видит. Но дети уже не могли сидеть спокойно. Они вскакивали, танцуя и толкая друг друга, и смеялись без всякого повода. И вдруг среди этого шума раздавался громкий возглас отца: «Гасите свет!»
Затаив дыхание, ждем мы в темноте у входа в зал торжественной минуты, и тут раздвигаются двери и из зала хлынуло целое море света. А вот и отец, улыбается и, довольный, смотрит, как дети гурьбой врываются в комнату.
Из кухни пришли три горничные в белоснежных передниках и кучер в праздничном костюме. Мы все вместе поем рождественские песни и водим хоровод вокруг елки.
Голос мамы звучал звонко и сильно, и я заметила, что отец не поет, а как зачарованный слушает ее.
Наконец наступила очередь подарков. На полу развернули бумагу и разложили игрушки, книжки, новые лыжи, а среди всего этого ребятишки. Отец сам, как большой ребенок, с увлечением расставлял баварскую деревушку, подаренную малышам госпожой Мей, нашей мюнхенской приятельницей. Теперь уже мама стояла как зачарованная и смотрела на отца.