– Садитесь! – сухо и довольно грубо сказал окулист. – И не шатайтесь на стуле!
Медсестра Маша усадила Рема. Он отметил про себя, что медсестры в этом заведении добрее, чем врачи, стоящие на более высокой ступени в медицинской иерархии. По требованию врача и при помощи Маши пациент вплотную приложился к прибору, состоявшему из двух окуляров и массы металлических поверхностей, холод от которых Рем моментально почувствовал на своем лице. Врач долго возился с прибором, ворчливо сообщая медсестре, что он ничего не понимает. Итак? Глазные яблоки целы, зрачки неподвижны, полная потеря зрения в результате неустановленной причины. Временная или навсегда? Будем наблюдать пациента. Все, забирайте его.
Маша забрала Рема и повела его на рентген. Было больно прижиматься к холодному экрану, пока доктор заряжал фотопленку в аппарат. Потом на Рема надели тяжелый передник.
– Не дышать! – услышал он команду. Рем перестал дышать. – А теперь дыши, глубоко! – И он снова вдохнул полной грудью воздух, до боли распиравший его сломанные ребра.
Четыре ребра, если быть точным. Ничего серьезного, объяснил врач на следующий день, всего лишь трещины, даже бандаж одевать не стоит. Заживет через три недели.
Он быстро научился исследовать окружающий мир с помощью немногих оставшихся ему чувств. Он различал шаги докторов и санитарок. С первого раза Рем определял Машины шаги, а она обычно стремительно и легко проносилась по коридору, и, когда притормаживала, он знал, что сейчас она войдет к нему в палату и скажет абсолютно формальное «Доброе утро! Как самочувствие?» с таким теплом, что сердце начнет выбиваться из ритма и пациенту можно будет смело ставить диагноз «тахикардия».
Она шла по коридору не одна. Рядом с ней скрипели две пары крепких ботинок. Его слух после потери зрения необычайно обострился, и он расслышал едва уловимое позвякивание металла в такт шагам. Ему хорошо знаком этот звук. Обладатели крепких ботинок были вооружены, они успели рассовать по карманам разгрузок снаряженные магазины и гранаты. Кроме того, от них пахло потом и ружейным маслом. Эти двое ни о чем не спрашивали Машу, они просто вошли вместе с ней в палату.
– Вот он, – испуганно сказала она.
– Ходить может? – спросил пропитый и суровый голос.
– Плохо, – уклончиво ответила медсестра и после паузы добавила: – Через недели три уже нормально пойдет.
– Надо раньше, – тоном, не терпящим возражений, сказал обладатель сурового хриплого голоса.
Ботинки развернулись и вышли из палаты. А вслед за ними застучали и невысокие каблучки медсестры.
Он не знал этих людей. Не слышал раньше их голоса. Но обладатели крепких ботинок и те, кто пытал его, связаны друг с другом, это и глупцу было понятно. Маша боялась их. Вон как дрожал ее голос, когда она отвечала на один-единственный короткий вопрос «крепких ботинок». А они привыкли здесь командовать. Шагали по-хозяйски. В долгие разговоры не вступали. В общем, важные ребята. И значит, им он нужен для чего-то очень важного. В любом случае ничего хорошего визит этих парней слепому пленнику не сулил. «Но надо все-таки понять, для чего я им нужен живой и относительно здоровый», – решил про себя Рем.
Утром следующего дня в его палате снова топтались ботинки, но не так уверенно и более суетливо. Человека три, определил Рем, и одна из них молодая женщина. Она была главной. Остальные двое ее все время спрашивали о том, что делать, и она им раздавала команды.
– Петличка? – спрашивал ее мужской голос.
– Нет, динамического хватает.
– Штатив или с плеча?
– Со штативом очень похоже на постановку. Давай с плеча.
– Но, Ирада, – взмолился мужчина. – Мы же никуда не торопимся. Оно же все будет вверх-вниз дергаться. Есть же время сделать красиво!
– Я сказала тебе с плеча, значит, с плеча. Делай, что услышал, – твердо заявила женщина, которую назвали Ирада.
Комната наполнилась хаосом звуков. Сумки и кофры ставились на пол, снова поднимались и снова ставились. Змейки с противным визгом то открывались, то закрывались.
– Ирада, а свет ставим?
– Какой на фиг свет! Я же сказала, делаем максимально просто и репортажно.
«Ничего себе! Это же телевидение», – догадался Рем. По тому, как Ирада и ее ребята распевали гласные («Ка-а-кой на фиг») и коротили согласные («делай, чо услышал»), пленник понял, что съемочная группа из Москвы. Они не спрашивают у него, согласен ли он сниматься. Значит, разрешение получили в любом случае. И даже если он упрется рогом и откажется отвечать на вопросы, – а эта Ирада наверняка начнет задавать вопросы, – то они все равно его снимут. И все, что он скажет или не скажет, используют против него. Но в разговоре с этой вредной теткой можно хотя бы попытаться выяснить конечную цель телесъемки. Нужно понять, для чего его готовят.