Слишком умный и независимый для салонного артистического мира, Гайсин достиг своей завидной техники коллажа в живописи, не переступая порога какой-либо художественной школы или академии. Когда ему исполнилось двадцать три, у него состоялась персональная выставка в престижной парижской галерее неподалеку от Елисейских Полей. Ей сопутствовал впечатляющий зрительский и финансовый (даже критический) успех, закрепленный статьей Николя Кала в «Поэтическом Мире». Но на дворе был май 1939 года. Вторая Мировая Война застала Гайсина врасплох в швейцарском отеле. Когда он добрался до Нью-Йорка с одной дорожной сумкой, все его приятели спрашивали: «Надолго ли ты вернулся?»
Брайон работает в семи крупных Бродвейских мюзиклах как ассистент Ирен Шарафф, потом бросает все и устраивается на полтора года сварщиком в Байонне, на судостроительном заводе в Нью-Джерси. Его призывают в армию, где он изучает японский. «Это было очень важно для меня», — говорит он. — «Японский язык оказал огромное влияние на мое отношение к плоскостям, расположение чернил на бумаге и манеру письма, во многом с тех пор определившую мою живопись». (Журнал «Перфоманс»).
В те годы в любой артистической тусовке на французском говорили столько же, сколько на английском. Центром мнимо свободного мира стал Нью-Йорк. Гайсин везде бывал, встречался со всеми, кроме «Разбитых». И уже во второй раз разминулся с Уильямом Берроузом. Впервые встреча могла произойти в Афинах, где они общались с одним и тем же кругом эмигрантов и каждый день одновременно появлялись в одном и том же баре. Берроуз ошивался в толпе вокруг американского консула-гея, оформившего его брак на немецкой еврейке, чтобы спасти ее от нацистов и вывезти в Штаты. В Нью-Йорке Гайсин близко сошелся с автором песен Джоном Ляточе, у которого была немка-секретарша по имени Ильза Берроуз. Всякий раз, как только она начинала болтать по телефону, Ляточе кричал на нее: «Если это твой сумасшедший муж, не пускай его сюда. У него пистолет!»
Наконец, одним дождливым днем в январе 1953 года они встретились в Танжере. Гайсин представлял друзьям миниатюрные рисунки Сахары, отобранные им для выставки после путешествия через пустыню зимой 1951-52 гг.
Берроуз «ввалился на вернисаж, бешено жестикулируя, ни секунды ни стоя на месте, выплевывая слова со скоростью пу-лемешной очереди. Мы обнаружит, что для Марокко он выглядел очень Западно, больше походя на Частного Сыщика, чем на Инспектора Ли. Он приволок на себе с верховьев Амазонки длинные лозы Баннистериа Каапи, вместо рубашки из-под теплой полуишнели торчала кипа старых постеров, изображавших бой быков. Странный голубой свет часто вспыхивал под полем шляпы*, — вспоминает Гайсин в «Третьем Уме*. «Все, о чем он хотел говорить, так это о своем путешествии в дебри Амазонки в поисках яхе. Говорит, что яхе развивает твои телепатические способности. Я сразу почувствовал, что ему не стоит слишком злоупотреблять этой штукой, и быстро попытался изложить свою теорию насчет того, как работает в Танжере «арабский телефон*, но уверен, он пропустил все мимо ушей. Наш обмен идеями состоялся гораздо позже, в Париже*. («Здесь, Чтобы Уйти*).
После войны научный мир признал Гайсина за его разработки по истории рабства — «Править Долгой Спокойной Ночью» и «История Рабства в Канаде» (обе вышли в 1946 году) — благодаря чему он получил одну из первых Фулбрайт-ских стипендий («Молодой человек, — сказал ему после вручения старый профессор-гомосексуалист, — ваша фотография произвела на комиссию сильное впечатление. Какое лицо, какие выразительные глаза!). В течение года Брайон учится во Франции и в Испании, а затем перебирается на постоянное место жительство в Танжер. Желая каждый день слышать Мастеров Музыкантов Джеджуки, через которых он неожиданно открыл для себя «магию и мистерии Мавров», Гайсин открывает свой знаменитый марокканский ресторан «Тысяча и Одна Ночь Танжера».
«Удивительные встречи и необычные переживания заставили меня думать о мире и о моей деятельности в нем в той форме, которую позднее окрестят психоделической… Я более трети своей жизни провел в Марокко, где магия является или являлась обыденным делом, от простого отравления соседа и порчи до глубокого мистического опыта. Вместе с другими плодами жизни я вкусил понемногу и того и другого, что до некоторой степени изменило мое мировоззрение. Любой, кому удается выбраться из тисков своей собственной культуры в иную, возвращается назад уже в ином свете… Магия, называющая себя Другим Методом… используется в Марокко более целенаправленно, чем уделяется внимание гигиене-экстати-ческие танцы и музыка секретных братств заменяют здесь физическую гигиену. ТЫ узнаешь свою музыку, когда слышишь случайно на улице. Встаешь в ряд и танцуешь, пока не настанет время платить духовику… Неизбежно что-то из всего этого просматривается в моих художественных изысканиях*. (*3десь, Чтобы Уйти*)