Естественно, что очень скоро андеграунд стал объектом пристального внимания коммерческих импрессарио, менеджеров и диск-жокеев, «которые сегодня возятся с хиппи, а в следующем году могут с таким же успехом раскручивать Халле Оркестру, если только она покажется им более товарной». Художник Марк Бойл, основатель «Чувственной Лаборатории», занимавшейся постановкой освещения на концертах ПИНК ФЛОЙД и СОФТ МЭШИН, верно заметил: «К нынешнему моменту андеграунд представляет собой смесь из предельно коммерциализированной поп-сцены и авангарда» который страшится всего» связанного с деньгами. И ежу понятно, что такое сожительство не может быть долговечным».
Слова Бойла оказались пророческими, так или иначе подтвердившись в судьбе каждой из сколько-нибудь заметных андеграундных групп. Не стал исключением и Артур Браун, «самая сумасшедшая звезда в поп-мире» (журнал «Рэйв», 1969 г.).
Будучи в Париже, окончательно залив вином горечь расставания с Лейток-Хиллом, Браун принял решение попробовать себя на поп-сцене, вспомнив свои музыкальные потуги на ночных танцульках. И не просто попробовать себя на поп-сцене, а сделать головокружительную карьеру. Решение решением, а начинать пришлось, практически, с нуля. Начнем с того, что, как это ни парадоксально, у него не было голоса. Пришлось брать частные уроки у профессионального певуна, который «склонял и растягивал» его голосовые связки, пока они не стали выдавать потрясающий, почти оперный, диапазон, принесший Брауну славу одного из лучших вокалистов в роке. За образец для подражания он взял манеру пения своего кумира Screamin Jay Hawkins-a, чей древний хит «I Put A Spell On You» (1956 г.) включил в свой дебютный альбом «Безумный мир», отдав, — таким образом, дань своему духовно-музыкальному предтече.
Сначала Браун был «един в трех лицах» — и певец, и актер, и танцор. У нас говорят — «жнец, певец и на дуде игрец». Но при тогдашнем музыкальном буме продержаться в таком виде на сцене было чрезвычайно сложно, обладай ты хоть голосом Паваротти. Какой толк от твоей затеи, если на твои выступления будет постоянно ходить от силы дюжина знакомых. «Зрелище людям необходкто традиционно. С самого начала публика не должна отрывать от тебя глаз. Ты должен визуально приковать ее к себе. Остальное — дело техники и их ушей», — как-то заметил Артур.
На ярких цветастых афишах «UFO», украшенных свастикой, появилось новое название — «Безумный мир Артура Брауна. Сегодня и навсегда». В кругах всезнающих тусовщиков не без оснований утверждали, что «это будет Нечто». «Парень, говорят, изрядно нашумел в Париже… И сам Тауншенд, Сам! Сказал — «Это Во!», — и говорящие долго показывали выпучившим глаза любознательным слушателям оттопыренные большие пальцы.
К вечеру поглядеть на «Безумный мир» съехались все сливки Лондона — THE WHO в полном составе, столпы андеграундной прессы — Джим Хейнесе и Барри Майлз из «ГГ» (в будущем автор биографии Уильяма Берроуза), редактор «OZ» Ричард Невилл, менеджер INCREDIBLE STRING BAND Джо Бойд и тандем «серых музыкальных кардиналов» в лице Рэя Кэйна и Тони Холла, через руки которых на фирмы грамзаписи прошло такое количество известных групп, что материала хватило бы на «Тройной Вудсток», даже в скромных масштабах туманного Альбиона.
И зал, и сцена были погружены во мрак. Минутная пауза… Искушенная публика притихла и стала напряженно выжидать. Неожиданно сцену прорезала яркая вспышка, и в свете двух прожекторов зрители увидели слетающую откуда-то сверху черной птицей, со злорадным, пронзительным и истерическим смехом фигуру, голова которой была охвачена самым натуральным пламенем. «Я — князь Адского Пламени и несу вам огонь!» Обкислоченные дамы хватались за сердце. У всех присутствующих, без всякого преувеличения, отвисла челюсть, даже испытанные питухи, вроде Кейта Муна, в полном замешательстве протирали глаза. Кто-то, сев на глобальную измену, рванул к выходу. Присутствующий в зале пастор, из сочувствующих, истово крестил себя и окружающих. Пылающая и поющая голова… Запаленный в недалеком будущем на Монтерее «Фендер» Хендрикса, сами понимаете, в сравнении с тем браунов-ским зрелищем, просто отдыхает. Лондону — Ладановое, Фриско — Фресковое. Голос был настолько мощный, что, казалось, за кулисами спрятан целый хор «Безумных Браунов». А искомый неистово скакал по сцене, потом замирал, и брошенные им слова вползали в ушные раковины обалдевшей аудитории проворными ящерками-картинками. «Я лежал в траве у реки. И времени чуть прошло, трава обернулась песком, река стала морем. И внезапно море было охвачено пламенем, песок загорелся…» У него словно выросли крылья, он то и дело подскакивал. «И я поднялся, и попытался выбраться из пламени, становился все выше, выше, выше…», — зависал в воздухе и, растопырив руки, нависал над залом грозной тенью. «Огонь… Уничтожить все сотворенное вами». Или — он подхватывал трос на одном конце сцены и вихрем перелетал на другой. Пауз между номерами не было. Все более взвинчиваясь, Браун нагнетал атмосферу, постоянно возвращаясь к главной теме — теме Огня. Под конец выступления он упал и забился в кошмарных конвульсиях: «И нет выхода… И знаю, что гореть обречен… В аду так жарко, выпустите меня наружу, пожалуйста!!!» Он застыл с душераздирающим криком «пожалуйста!», закрыв глаза ладонями. Пламя потухло одновременно со светом на сцене, а когда его снова врубили — там было пусто. Словно вообще ничего не произошло и не происходило.