Подъедало порылся в кармане, извлек обломок какой-то кости, положил его на кожаную площадку, прикрепленную к бечеве, и выстрелил в стену. Гибкие рога стремительно распрямились, и кость, врезавшись в стену, отрикошетила с такой скоростью, что Вулли едва успел увернуться.
— Может быть, я обжора и увалень, — довольно сказал он, — но пусть только попробуют сказать это вслух!
С чувством выполненного долга Подъедало вышел из дома. Теперь предстояло истратить несколько монет — недельное содержание стражника-новобранца. Немного поразмыслив, Вулли направился к базарной площади. Не идти же, в самом деле, к Максу-мясорубу? Там на все сбережения только и можно, что получить кусок ливерной колбасы.
Под ложечкой предательски посасывало, и Вулли ускорил шаг. Он был уже близок к цели, когда грубый голос окликнул его:
— Эй, толстяк, куда торопишься?
Вулли невольно остановился и вжал голову в плечи. В следующий момент сильная рука рванула его сзади за рукав, и Паркинса развернуло, словно перышко.
Он увидел человека довольно высокого роста с добродушной физиономией, выражение которой совершенно не вязалось с голосом и поведением. Лицо незнакомца показалось Вулли ужасно знакомым. Но где он мог его видеть, как ни старался, припомнить не мог.
— Эй ты! Чего уставился? — надвинулся незнакомец.
«Наверное, рыбак с побережья, — предположил Подъедало, — они никогда не утруждали себя хорошими манерами».
Словно прочитав его мысли, незнакомец сказал:
— Слышь, малый, у меня здесь груз рыбы. Поможешь продать, пока не залежался, — пятая часть барыша твоя. Ну как, по рукам?
«Что ж, — решил Вулли, — монеты еще никому не повредили». Предложение выглядело соблазнительным, и если бы оно прозвучало из других уст, Вулли не раздумывал бы ни мгновения. Однако сейчас что-то удерживало его от заключение сделки: толстяк ощущал странное беспокойство, даже голод заметно отступил.
— Для начала я хотел бы узнать ваше имя, милорд, — как можно более солидно сказал Вулли. — И было бы неплохо увидеть товар.
— Милорд? — осклабился незнакомец. — Ты меня еще калиннским королем назови! А имя мое — Чак. Что до товара, так он неподалеку, у кладбища. Телега, запряженная парой кау, а на ней — рыбы видимо-невидимо.
«Телега у кладбища… — засомневался Вулли. — Что-то здесь не так. Кто же оставляет товар у кладбищенской ограды, враз нищие и бродяги растащат. Пойду-ка я по добру по здоров…»
— Покорно благодарим, — сказал Паркинс, — только ничего не выйдет. Я внезапно вспомнил, что у меня есть одно неотложное дело. Так что позвольте откланяться.
— Какое еще дело? — воскликнул Чак. — Четвертая часть твоя — и по рукам! Что скажешь?
Чем дольше Вулли говорил с незнакомцем, тем больше его пробивала дрожь. Уж очень старался Чак, уж очень хотел, чтобы юноша отправился с ним. А мало ли в лесах лихих людей? Выйдут из Тайга в Нагрокалис подкормиться — и обратно. Только трупы потом находят. Вулли украдкой взглянул на незнакомца и обмер: тот как две капли воды походил на купца, зарезанного прошлой ночью. Чертовщина какая-то!
— Не пойду, и точка, — сказал Вулли. — Вы идете своей дорогой, а у меня — своя. И нам, я глубоко в этом убежден, не по пути.
— Дело твое, парень, — процедил Чак, — только знай: ты совершаешь большую ошибку.
Вулли развернулся и пошел прочь — вернее, собрался пойти. Сделав шагов десять, он почувствовал, как что-то настойчиво поворачивает его назад. Будто тянут за тонкую жилу, наподобие той, что используют в рыбачьих артелях для промысла огромного морского тунца, достигающего в длину до пяти локтей. И толстяк вернулся.
— Ну, вот и молодец, — сказал Чак. — Ты не пожалеешь, парень, что пошел со мной. Уж я тебе обещаю.
— Я не пожалею, что пошел с вами, — как во сне повторил Вулли, — я не пожалею…
Паркинс не хотел идти. Каждая клетка его тела кричала: не делай этого! Наплюй на барыши и беги отсюда! Беги что есть мочи, как в детстве, когда вожделенный яблоневый сад вдруг ощетинивался сторожами с арбалетами.
Но какая-то странная сила вынуждала его подчиниться. В глубине сознания возникла мысль, чужая и холодная: «А он славный малый, этот Чак». Мысль пульсировала и расширялась. Наконец, она вытеснила все другие, и Вулли поверил, что страхи его напрасны, — точнее, был вынужден поверить.