— Ну, что, хорошо я пою?
— Поешь-то ты хорошо…
— Да где-то сядешь? — докончила Шаня. — Ну, хорошо, хочешь, я тебе спою?
— Спой, только, пожалуйста, не эту пошлость, что я слышал.
— Чем же это пошлость?
— Да помилуй, разве можно такими вещами наслаждаться!
Шаня замолчала, сорвала ветку рябины и стала ее ощипывать.
— Что ж ты не поешь? — спросил Женя. — Или ты обиделась?
— Ничуть не обиделась, а не хочу.
— Сейчас же хотела.
— А сейчас и отхотела. У меня это скоро. Пойдем-ка лучше на качели.
— Пойдем. Только ты, может быть, обиделась?
— Ну да, вот еще.
Шаня и Женя забрались на качели. Тяжелая доска, подвешенная на четырех толстых брусьях, раскачивается с легким скрипом, все выше и выше. Шаня сильно работает руками и ногами: ей нравится подбрасывать доску высоко, высоко, — и она радостно, звонко смеется. Доска взлетает выше и выше. Сначала Женя старается не отставать от девочки и, в отместку ей, подкидывать ее конец с каждым разом все выше. Потом ему приходится только держаться. Он начинает бояться и бледнеет. Он держится руками, упирается из всех сил ногами в доску, — ноги его как-то странно и страшно начинают отставать от доски при каждом взлете, и ему каждый раз кажется, что вот-вот он сорвется. А Шанька все поддает доску, поддает без конца.
— Довольно, — говорит он наконец глухим от волнения голосом.
Шанька не унимается: она работает так, что пот струится по ее лицу, — ей хочется сделать, чтобы доска стала вертикально.
— Довольно, Шанька, упадешь, — говорит Женя, задыхаясь.
Шанька отчаянно стиснула зубы. Еще один неистовый взмах, — и доска стала вертикально. На одно мгновение Женя видит прямо под собой напряженно-вытянутую фигуру девочки. Женя замирает от ужаса и беспомощно корчится, — и стремится за доской вниз, безнадежно уцепившись оцепенелыми руками за брусья, — и вот Шанька уже опять над ним и упруго приседает, чтобы повторить ужасный взмах качелей.
— Перестань, Шанька, говорят тебе! — кричит Женя бешеным голосом.
Качели взлетают по-прежнему высоко, но Шаня видит, что Женя побледнел, и перестает поддавать. Раскачавшиеся качели тяжко колышатся, Шанька тяжело дышит, черные глаза ее мерцают торжеством победы.
Не дожидаясь, когда качели остановятся, улучив благоприятный момент, Женя соскочил с доски и быстро отошел в сторону, подальше от качелей. Ему не хочется и смотреть на них: у него кружится голова.
— Ну, чего ты боишься? — спросила Шаня, спрыгивая с качелей, и побежала за ним.
— Я за тебя боюсь, ты могла ушибиться.
— Привыкла! — беспечно ответила Шаня.
— Мало ли что. Если б ты упала, я бы считал себя виновником твоего несчастия.
— Велико несчастье!
— Ты могла бы до смерти убиться, пойми, пожалуйста.
— До смерти! Большая беда. Раз умирать надо, а все трусить, так и жить не стоит, — скучно очень.
— А обо мне ты не думаешь? — убеждал Женя, досадливо краснея. — Что бы со мною было, если бы ты умерла?
Шаня звонко засмеялась и повернула Женю за плечи кругом.
— Ах ты, философ! — крикнула она. — Уж очень ты цирлих-манирлих, как я погляжу, — уж я даже и не понимаю.
VПосле праздничной обедни народ толпами выходил из собора. Варвара Кирилловна остановилась на паперти и поджидала кого-то в толпе.
— Охота связываться! — недовольным тоном сказал Модест Григорьевич.
— Иди, пожалуйста, домой! — с раздражением ответила Варвара Кирилловна, — и не беспокойся, я все самым приличным образом улажу.
— Как знаешь, только я тебя предупреждал…
— Хорошо, хорошо, знаю.
Модест Григорьевич пожал плечами и отправился домой. В это время из церкви показалась Марья Николаевна с Шаней. Варвара Кирилловна подошла к ним.
— Я, моя милая, хочу сказать вам кое-что, — величественно обратилась она к Марье Николаевне.
— Сделайте ваше одолжение, послушаю, — отвечала Марья Николаевна спокойно. — Беги, Шанька, домой, нечего тебе тут.
Шаня весело побежала вперед. Варвара Кирилловна и Марья Николаевна сошли с паперти и медленно двигались в толпе горожан. Варвара Кирилловна немного помолчала, потом начала:
— Я хочу вас просить, чтоб вы запретили вашей дочери вести знакомство с моим сыном.
— А вы бы, сударыня, лучше вашему сыну запретили: я и так свою Шаньку в ваш сад не пускаю, — а ваш-то сынок частенько около наших яблонь околачивается.
— Дело не в яблонях, моя милая, — вы должны понимать, что ваша дочь моему сыну не пара.
— Отлично понимаем, сударыня, — мы вашего сына в свой дом и не пустим, а только чего ж он к Шаньке вяжется?