Шаня посидела минутку молча и задумчиво, потом засмеялась, соскочила со скамейки, подпрыгнула, ухватилась за толстый сук яблони и подтянулась на руках. У нее были сильные руки, да и вся она была сильная и ловкая, — ей никакого Дарвина не страшно. Радость охватила ее и заставила звонко взвизгнуть. Ну, а Женя, конечно, нахмурился.
— Что за манеры! — проворчал он. — Ты ведешь себя как мальчишка.
— Тебе, небось, завидно, — сказала Шаня, продолжая смеяться и прыгать.
— Что за слово «небось»!
— Чем же не слово?
— Вообще у тебя ухватки грубые и слова мещанские. Можно бы вести себя поприличнее.
Шаня обиделась и угомонилась.
— Мои слова не нравятся, так нечего со мной и говорить. Известно, я невоспитанная, ну так иди к барышням.
Шанины губы дрогнули и на глазах заблестели слезинки. Женя почувствовал раскаяние.
— Шанечка, дорогая, — закричал он, бросаясь к ней, — не сердись: я — грубый, а ты — божественная, добрая.
VIIIШаня и Женя забрались в самый дальний угол сада. Из-за изгороди видны были поля и вдали лес. Шаня прислонилась грудью к невысокому забору, счастливо вздохнула и тихонько промолвила:
— Как красиво!
Женя принял усиленно равнодушный вид.
— Ну, — сказал он, — это веселит тебя потому, что ты еще мало что видела. Вот если бы ты побывала за границей, — так там есть местечки, в Швейцарии, например, на Рейне. Я во всех этих местах был, и в Италии, и во Франции, словом, везде.
— А в Америке был? — спросила Шаня.
— Нет, еще не был.
— Ну, значит, не везде был.
— Ну, кто же ездит в Америку! А ты была в Москве?
— Нет, меня никуда не возили, — я только в Рубани была, а дальше и не бывала.
— Что Рубань! Только слава, что губернский город, — городишка самый захолустный. Ты, значит, ничего хорошего не видела.
Шаня завистливо вздохнула.
— Когда я буду большая, — сказала она, — я везде, везде выезжу, — во всех городах побываю.
— Во всех городах нельзя побывать, — важно сказал Женя, — их очень много.
— Что ж, что много! А вы отчего нынче никуда не уехали?
— Ну, мы порастрясли денежки, — досадливо сказал Женя, — мой папа умеет это делать. А заграница кусается. Вот здесь и киснули все лето.
— И ты жалеешь? — кокетливо спросила Шаня.
— Зато я с тобой, Шанечка, познакомился.
— Но ведь это не так интересно, как заграница!
— Милая Шанечка, ведь ты знаешь, что я тебя люблю.
— Ты сам-то давно ли это знаешь?
— Да ведь мы еще недавно знакомы, Шанечка.
— А ведь признайся, ты бы так и не догадался, что ты меня любишь, если б я сама тебя не навела на эту мысль?
— Ну, да, вот еще!
— Нет, признайся, ведь так?
— Конечно, — важно сказал Женя, — вы, женщины, больше нас понимаете в делах любви, — это ваша специальность.
Глава 2
Сегодня Самсоновы обедали позже обыкновенного: Шанин отец только что вернулся из своей поездки в уезд. Он был не в духе. Шанька боязливо посматривала на него и старалась за обедом не обратить на себя его внимания. Но суровая фигура отца притягивала к себе Шанины взоры.
Полувосточный склад лица обличает в нем не чисто русскую кровь. Черные, густые и невьющиеся волосы начинают седеть. Черные глаза с желтыми белками мрачно блестят. Невысокий и узкий лоб, изборожденный глубокими прямыми морщинами, сжат у висков. Загорелое лицо имеет красновато-желтый оттенок. Плотный стан слегка сутуловат. От лица Шаня переводит глаза на мать: это — черноволосая и черноглазая женщина южнорусского типа, лет тридцати, еще совсем молодая на вид и красивая, — Шаня похожа больше на мать, чем на отца.
Марья Николаевна предчувствовала, что Шане достанется от отца, и была недовольна: хоть она и сама иногда колотит Шаньку, но не любит, чтоб отец это делал. А отец угрюмо молчал… Наконец он пристально посмотрел на Шаню. Она зарделась под его взорами. Отец угрюмо спросил:
— Ну, что, перевели?
— Оставили, — робко ответила Шаня.
— Хорошее дело! Что ж, у меня шальные деньги за тебя платить? Вот как возьму веник…
— Вы только и знаете, — шепнула Шаня, ярко краснея.
Она знала, что отец может исколотить ее до полусмерти, — но в ней сидит злобный дьяволенок, который подсказывает ей дерзкие ответы. Ей страшно, — но дерзкие слова словно сами срываются с языка.